"Фантастика 2026-119". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Абдинов Алимран - Страница 310

Крапива ахнула:

– Щур, протри мне глаза!

Но протирай не протирай, а степь оживала: с Мертвых земель к Тяпенкам двигался отряд конных всадников.

Крапива едва снова не выронила корзину. Не побежала, а полетела к деревне, скатываясь с холма, ломая заросли кустарников… Лишь бы успеть, упредить!

Шляховы земли звались Мертвыми. Оттого что не родила почва, почти не проливался дождь, оттого что сами шляхи скитались по ним, сталкиваясь и воюя. Срединники давно уже жили мирно и поставили над собою единого Посадника. Шляхи же, точно коты бродячие, ходили где пожелают и грызлись меж собой. Случалось, ходили они и в Тяпенки. Сначала с кривыми мечами наперевес, дабы не вздумал кто им перечить. Брали что вздумается, укладывали в седельные сумы – и ищи-свищи, что ветер в поле. Было так еще в молодость Крапивиной матери. Но после власть взяла Свея, стала в Тяпенках Маткой. Шляхи женскую власть уважали куда как больше, чем мужскую. Видно, потому Свея и сумела договориться, чтобы являлись степняки не когда вздумается, а раз в году. И чтоб брали ровно десятину, не больше. Да только разрозненные племена не умели меж собой сладить и поделить добычу. Являлось одно племя, за ним второе, случалось и третье – и каждому по десятине. Вот и решила мудрая Матка поискать защиты с другой стороны, присоединиться к Срединным землям. И надо же случиться, чтобы именно нынче шляхам занадобилось явиться вне уговора! С добром ли, с худом? Поймают срединного княжича и его дружину, так всех до единого перебьют, и войны не миновать! Снесет ураганом расправы маленькую деревеньку.

Крапива неслась что было мочи, а все казалось, что не обгонит конных воинов. Скакуны у них крепкие и выносливые, низкорослые, мощноногие. Могли днями и ночами без передыху идти. Благо бегали плохо, не быстрее человека. На то и надежда.

Крапива влетела в деревню ни жива ни мертва, насквозь мокрая не то от жары, не то от страха. Сразу кинулась к дому Свеи, заколотила:

– Матка Свея! Матка!

Отворила Ласса. Время уже было позднее, в избах зажглись лучины.

– Матушку зови! – закричала Крапива и сама не поняла, как ввалилась в дом и упала на колени от усталости.

– У княжича она… Крапивушка, да на тебе ж лица нет!

Ласса метнулась набрать воды, подала подруге ковшик. Руки у Крапивы дрожали – половину расплескала.

– Зови матушку! Беда! Беда!

Встретится срединный княжич с суровыми шляхами, и неизвестно еще, кто Тяпенки больше горем напоит. Приглашала Свея гостей для защиты, а посадила на шею Лихо.

Напуганная Ласса мигом приволокла мать, и та, увидев Крапиву, обмерла:

– Не томи!

Травознайка едва языком шевелила:

– Шляхи идут. С холма видала…

Тут бы Свее сесть да разрыдаться. Али Свету с Тенью требы вознести, авось подсобят. Но не привыкла Матка раньше времени опускать руки. Она нахмурила густые брови, мышцы ее, мужику на зависть, напряглись под льняной рубахой: одна родную деревню оборонит, никаких богов не надо!

– Ласса! Кликни девок, пусть наряжаются и к воротам – встречать. Да поднесите молока, для них первое лакомство. Костер во дворе разведите, им не привыкать. И чтоб к Старшему дому ни на шаг не подходили!

Ласса обернулась уже в дверях:

– А ты, матушка?

– А я пойду срединников прятать, чтоб на шум не вышли. Крапива, ты куда собралась?

Травознайка того и сама не ведала, да на месте сидеть невмоготу.

– Ополоснись – и ложись спать. Хватит, натерпелась уже сегодня.

– Я домой… Матушка осерчает.

– Матушке твоей я передам. Тут ложись.

Крапива слабо кивнула, но дверь уже хлопнула: Свея согласия не дожидалась, без того знала, что ее слово – закон.

Глава 3

Девкам нарядиться – хлебом не корми. Сначала бегут к сундукам с вышитыми платьями, румянят щеки бураками, а там уже спрашивают, что за праздник. Вот и высыпали они к воротам что бисер на кике, еще до того, как шляхов отряд стал виден в темноте.

Тяпенские зажгли на высоких столбах наполненные угольями чаши, дескать, ждем дорогих гостей, не промахнитесь мимо. Шляхи бы и без того не промахнулись: в ночи видели едва ли не лучше, чем днем. Они подъехали покойно. Коней не понукали, спешиваться не торопились. А что спешиваться? Этим молодцам сёдла что перина. Иные народы смеялись, мол, в сёдлах степняки рождаются, в них же и умирают. Но шляхи на то не обижались, а лишь благодарили.

Ласса растерянно огляделась, но матери рядом все еще не было, видно, непросто оказалось ретивых дружинников на месте удержать. Тогда она поклонилась тому, кто ехал впереди, чашкой молока:

– Свежего ветра в твои окна, господине!

Тот, кого шляхи звали вождем, был космат и волосат, за густой бородой лица не разобрать. Обыкновенно его сородичи плели бороды в косы, но этот отчего-то ходил нечесаный. Невысок, как и соплеменники, но широкоплеч и крепок. Такой девку легко перекинет через седло, и…

Но девки не боялись. Мало хорошего степняки приносили в Тяпенки, но одно оставалось неизменным: женщины для них были священны, и никто не смел ни одну из них обидеть. Потому хитрая Свея и придумала, чтобы встречали шляхов всякий раз именно бабы – задабривали опасных соседей. Встреть вождя мужи, непременно начали бы мериться силой по старинному обычаю. Победитель стал бы считаться хозяином в доме. А коли первой вышла баба, не моги озорничать.

Вождь спешился, поклонился Лассе и принял подношение:

– Свэжэго вэтра в твои окна!

Говорок у него был особый, степной, гортанный, но язык похож. Вождь выпил половину молока, вторую же половину, украдкой переведя дух, проглотила Ласса. Без матери она робела, но покамест все шло как надо.

– Найдется ли приют для усталых путников?

Кто бы знал, как у бедной Лассы колотилось сердечко! Но мать не поспевала, приходилось самой хозяйничать. Она сказала:

– Сделай милость, господине.

Девки расступились, пропуская гостей во двор, где уже весело потрескивал костерок. И только вождь недобро глянул на Лассу: уж он-то заметил, что девки не просто приглашают отряд в деревню, но и стоят так, чтобы никто не приблизился к общинному дому, где принимали их в прошлый раз. Вождь смолчал и сел там, куда указали, – на шкуру у огня. Наивная дуреха не заметила, как подозвал он к себе одного из парней и шепнул два слова. Парень понятливо кивнул, а потом, когда по кругу пустили кувшин с медом, скрылся в темноте.

Тот, кто неслышно крался по Тяпенкам, носил имя Шатай. В темноте он видел зорко, но и любой слепец заметил бы, как волновались встречавшие их женщины. Матка к воротам и вовсе не вышла. Неужто нашла что-то важнее, чем вождь? Или кого-то?

Шатай и без приказа отправился бы в дозор, но вождь не дал воли и тут. Тихий и ловкий, как лесной кот, шлях крался меж приземистых изб. В каких-то окнах горели лучины, в иных свет потушили, но лазутчик все одно чуял тяжелый запах тревоги. Степняков всегда побаивались, но на сей раз было что-то еще…

Наперво проверив, чтобы не притаилась засада, Шатай направился ко двору Матки. Чем занята? Окна золотились в темноте и в ее избе, стало быть, дома осталась. Шатай легко перемахнул через забор и спрыгнул наземь – мягкая кожаная обувка ни звука не издала. Сторожевой пес фыркнул под крыльцом, но шлях не замедлился: всем известно, от таких, как он, только зверьем пахнет, не человеком. Так что огород он пересек мигом, а там ухватился за наличник, подтянулся и глянул в окно.

Тогда-то Шатай растерял все проворство. Не вцепись в дерево до побелевших пальцев, точно упал бы. Потому что в кухне, повернувшись спиною к окну, стояла нагая девка. Волосы ее, что трава золотая, спускались до самых бедер, по гладкой коже катились капли воды – девка обмывалась. Вот нагнулась, смочила тряпицу в ведре, провела ею по покатому плечу… У шляха язык отнялся; он забыл, как дышать.

Так уж повелели боги, что шляховские земли не родили не только урожай. Не родили они и женщин. Редко когда Рожаница благословляла чье-то чрево дочерью. Оттого женщины в их племенах могли взять по два, три, а то и по четыре мужа. И всякий, кого избрали, за великую честь почитал хоть ступни супруге омыть. Если же женщина дозволяла мужу узреть свою наготу, то тот и вовсе рассудок мог потерять от счастья.