"Фантастика 2026-119". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Абдинов Алимран - Страница 296

– Я не то… Ох!

Ну как тут остановишь парня, когда он точно знает, как обнять и где коснуться, чтоб в голове дурно стало?! Она позволила себе мгновение сладкого забытья, а потом что есть мочи укусила Рьяна за шею.

– Эй! Больно же…

Он в недоумении отпустил лесовку, а та поймала его лицо в ладони, вгляделась в каждую черту: в колдовской шрам, в серьги-кольца, в бледную кожу, в синие глаза. Нет! Боров все врет. Не может не врать.

– Ты жил в семье Посадника? – прямо спросила она.

Рьян оторопел. Напрягся всем телом, аж подбородок заострился.

– Да.

– Твоя сестра… та, что влюбилась… Его дочь?

– Откуда? – голос звучал глухо и беспомощно.

– Это его дочь?!

– Да…

Йага выдохнула и стиснула зубы: прижать к себе? Оттолкнуть?

– Ты убил ее?

Огонек в чистых синих глазах померк, руки повисли плетьми. Он глядел на нее жалобно, умоляюще. Зачем спрашиваешь? К чему заставляешь ответить? Почему теперь, когда проклятый жизни без своей ведьмы знать не хочет? Он даже не шепнул, просто шевельнул губами. Но дочь леса разобрала.

– Да.

Метель билась в окна и стонала. Йага глядела на любимого… да, на любимого! Глядела не мигая, силясь испугаться или возненавидеть. Силясь разобрать, о чем кричит трепещущее сердце. Но вместо того слышала лишь звон разбитой надеж ды. Звон заглушал все на свете, хотелось кричать, лишь бы услышать что-то, кроме него. Она зажала уши. Она что-то говорила, но собственный голос тонул в бессильном вое метели. Рот проклятого открывался беззвучно, он ходил от стены к стене, заламывая руки, хватался за рукоять колдовского ножа, а изменившимся зубам стало тесно в человеческой челюсти: проклятье тоже бесновалось. А потом он подался к ней, попытался схватить…

Йага, взвизгнув, выскочила из избы. Пурга ударила в грудь под распахнутой телогреей, запорошила глаза. Йага поскользнулась на крыльце, съехала по ступеням и замерла коленями в снегу. И вдруг принялась рвать серебряную пелену. Когти полосовали метель, вспарывали белое покрывало на земле, снежинки таяли на щеках и катились тяжелыми каплями.

– Йага!

Он выскочил за нею почти сразу. Замер в распахнутых дверях, вглядываясь в пургу, и не сразу догадался опустить взор. Наконец увидел. Сбежал с крыльца, как подрубленный, упал на колени рядом.

– Это не я! Я не желал ей зла, я любил ее! Это зверь…

Ведьма стряхнула его ладони с плеч.

– Но ты и есть зверь. Она не прокляла тебя, лишь вытащила наружу то, что скрывалось под человечьим обличьем.

– Я не желал ей зла! Я… Она была моей сестрой! Посмотри же на меня! Йага, я никогда тебя не обижу! Я люблю тебя!

И осекся, сказав то, чего никому говорить не собирался.

– Я люблю тебя, – повторил Рьян тихо, и слова потонули в свисте ветра.

– Она тоже тебя любила…

Редко случалось такое, что хозяйка леса пугалась. Чаща не страшила ее, не беспокоили болота, оторопь перед большим городом ведьма обуздала, а уж от медведя и подавно не шарахалась. Но сейчас… Йага дрожала от ужаса. И, нет, вовсе не потому, что опасалась за свою жизнь, не потому, что северянин омыл в крови руки, что ласкали ее ночами. Потому что стало ясно то, о чем предупреждала матушка, то, о чем спрашивала подруженька Ива, то, в чем колдунья и сама сомневалась: убийца или нет, он любим ею.

Вырвал девицу из оцепенения Рад. Обеспокоенный криками, он пошел проведать друзей, а застав распахнутую дверь, не на шутку струхнул. Однако оба жильца нашлись во дворе.

– Чего расселись? Давно с горячкой не лежали? А ну в дом! В тепле разберетесь, что у вас стряслось!

Но прежде чем кто-то ответил, раздался грохот. Крепкий забор у усмарева дома и без того ходил ходуном под ударами пурги, но эти удары были иными: отчаянными, торопливыми. Рад нахмурился и отодвинул засов.

В калитку ввалился не человек даже, а комок лохмотьев. В дырах на тонком, не по погоде, платье алела зацелованная морозом кожа, грязные спутанные волосы гуляли на ветру. Не сразу стало ясно, что перед ними женщина, а уж узнать ее и вовсе сумела одна Йага. Да и то не глазами, а ведьмовским чутьем.

Всю выдержку собрала Желана, чтобы заговорить с дочерью. С той, что восстала из мертвых, выжила в диком колдовском лесу, с той, кого должна была оберегать непутевая мать, а вместо того обрекла на вечное одиночество. Она словно бы ждала пощечи ны, а то и чего похлеще. Словно желала расправы. Но прежде собиралась сказать то, чего ради примчалась к дому усмаря.

– Боров упросил жреца взять ведьму. Людей собирают. В Чернобор едет Посадник.

Рад шарахнул тяжелым кулаком по воротам так, что со столбиков посыпался наметенный снег; на острых скулах Рьяна выступила медвежья шерсть; Йага побледнела. Первым очухался усмарь.

– В дом. Живо! Все!

Вроде недавно жила Йага в городе, а имущества накопила больше, чем за все минувшие лета в чаще. Но Рад, будто сам не реже, чем раз в год, бежал, сноровисто накидал в суму теплых вещей и огниво. Грубо содрал с ведьмы приметную вышитую телогрею и почти силой втолкнул в свой тулуп, сверху нахлобучил мужицкую шапку, а волосы под одежей спрятал. Рьяна собирать не пришлось: он и вещей толком не нажил, и понял, что удумал друг, первее.

– По метели следов не увидят… У ворот точно ждать станут, так что идите мимо коровника. Там мальчишки лаз в стене проделали, вы через него…

Йага ни за что не запомнила бы, зато северянин деловито кивал. Наконец Рад замолчал. Сказать нечего, а время терять не след. Неужто все?

Вот уж чего не ждали от огромного кожевника, так это слез. Капли впитались в пышные усы, но Рад как мог ободряюще улыбнулся. Он метнулся к себе в комнатушку и сунул что-то Йаге в руку, затем крепко обнял.

– Береги себя и… его, – попросил он.

В ладони у ведьмы осталось кожаное очелье: наконец-то мастер остался доволен хитрым сплетением узелков. Как раз вовремя закончил работу. Рад взял Рьяна за плечи и долго, пытливо глядел в глаза, но так ничего и не сказал. Только кивнул, словно не прощаясь, и подпихнул к двери.

У выхода замерла забытая всеми в суете Желана. Только теперь стало ясно, как исхудала женщина, как измучилась виною за семнадцать лет. Она наблюдала за повзрослевшей дочерью, а по щекам ее катились не прожитые с нею вместе годы.

Решившись, Желана осторожно, пальцами, поймала край рукава ведьмы и прошептала:

– Не прощай меня. Я и сама себя не простила. Но, если сможешь, не забывай.

Дочь леса и человека посмотрела в глаза матери, а та впервые не отпрянула от колдовского звериного огня. Впервые дочь леса и человека поняла, что принадлежала людскому миру так же, как принадлежит лесу. И не было в ней ни горечи, ни обиды, ни злости.

– Не забуду, – пообещала она.

Они бежали, не тратя силы на слова, и только тяжелое сбивчивое дыхание давало колдовке понять, что она покамест не отправилась в Тень от страха. Рьян шел позади, подгоняя и закрывая ей спину одновременно. А метель оберегала, прятала за белой завесой, заметала следы. Знатно набрали они в обувку снега, но зато и добрались быстро. Коровник уже темнел впереди, раздосадованные холодом буренки тоскливо плакались на судьбу. И никто, если ему не довелось провести детство в Черноборе, не нашел бы проделанный дурными мальчишками лаз в городской стене.

– Я попробую унюхать, – нерешительно предложил Рьян.

Но каким бы острым ни был нюх проклятого, в эдакую пургу он мог рассказать лишь о запахе печного дыма.

– Не нужно.

Не проведя детство в Черноборе, нипочем не узнаешь всех его тайных троп. К счастью, имелся у них знакомец, который мог помочь. Йага натянула мужицкую шапку пониже, чтобы остаться неузнанной случайными прохожими, ежели таковым взбредет в голову прогуляться в бурю, и свернула в сторону.

Дом маленького лоточника Иваньки славно преобразился с возвращением отца. Подлатали забор, прежде большей частью состоящий из дыр, поправили прохудившуюся крышу. Из трубы тянулся дымок, а печевом пахло на весь двор не только для проклятого, но и для ведьмы. Открыли не сразу: добрые люди в эдакую непогодь по избам сидят, а злых привечать не след. Но все ж отворили. На пороге стоял мужик, которого Йага запомнила исхудавшим и с потухшим взором. Нынче же он и живот наел, и глядел иначе.