"Фантастика 2026-119". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Абдинов Алимран - Страница 260

– Пусть так, – с трудом вытолкнул он из горла. – Пусть не ступит. Но я и не человек вроде.

Ведьма взмахнула руками, к которым приросла тень крыльев, страшный ветер свалил Рьяна, обернул на спину. Утопницы вцепились в рыжие вихры, потянули в трясину. Болото ожило, чавкнуло, норовя заглотить добычу. Черное, голодное! Как проклятье… Не вырваться человеку из ловушки. Человеку не вырваться, а тому, кто нынче зверь боле, чем человек, можно.

Рьян зажмурился, впервые призывая проклятье добровольно, и то с готовностью наделило мышцы силой, рвануло молодца вверх, повело к ведьме.

– Йага!

– Уйди! Уйди, пожалуйста!

Ох и страшно ей было! Никогда ведовица не хлебала большой ложкой такой ужас! Только там, на площади, возле жреца. Лес не мог справиться с непокорным северянином! Рьян стиснул ее плечи. Больно, синяки останутся. И рявкнул:

– Прости! Прости меня, слышишь?! Прости, ведьма!

А что еще сказать, когда в разуме царствует зверь? Он прижал ее к себе, тесно-тесно! Горячее тело, нагое, гибкое, желанное!

Собрал в пригоршню ее волосы, заставил запрокинуть голову и впился губами в губы. Горько! Жарко! В голове дурно, и ноги словно бы опору теряют. Йага ударила его, пнула, пихнула… А он только сильнее прижимает! Оторвался на мгновение. Не разжимая рук, не выпуская волос, до боли оттягивая пряди назад… Хотел молвить что-то. Открыл рот, вдохнул и не выдержал – снова прильнул к горячим губам.

Затрещала рубаха под вцепившимися в нее девичьими пальцами, застонал Рьян. Проклятье полилось сплошным потоком: забрать, завладеть! Мое, мое, мое! Клыки выросли заместо зубов, рыжая шерсть проступила вдоль хребта, кости затрещали… Он упал на колени, Йага едва отпрыгнуть успела, спешно попятилась. Проклятый сгорбился, вывернул суставы. И встал перед лесной госпожой не рыжий северянин, а медведь. Огромный, ревущий. Только шерсть осталась медной. Да на половину морды разрослась проплешина, словно бы горящей головней приложили. И – вот диво! – золотые кольца из ушей никуда не делись, так и висели, утопая в шерсти. Зверь поднялся на задние лапы, развернул широкую грудь, открыл пасть. Жутким был его рык! Не то рык, не то стон, не то плач. Свистящее дыхание вырывалось из ноздрей, сверкали кинжалами когти. Порвет!

Видала Йага зверя и прежде. Дважды уже довелось с ним встретиться, оба раза уцелев. Но тогда проклятье не вошло в полную силу. Тогда оставался северянин изломанным, звероподобным, но все же человеком. Пусть и с вытянутой страшной харей да когтями. Теперь Рьян сменил облик целиком. И осталась ли в нем хоть толика рассудка, того Йага не ведала. Бежать бы… На дерево влезть, нечистиков да мертвянок призвать в помощники. Но ведьма раскрыла объятия и молвила:

– Ходи сюда!

Медведь встал как вкопанный. Зарычал недоверчиво, попятился.

– Ходи, не обижу!

Глупая ведьма! Да разве можно обидеть эдакую зверюгу! Неужто голая девка опасней чудища? Зверь наклонил морду, принюхался.

– Ну же!

Осторожно переступил с лапы на лапу, оскалился и кинулся. Не дрогнула ведьма, не шелохнулась. И глазом не моргнула! А оборотень остановился в двух локтях, упал на брюхо и горестно заревел! Подполз к ней, уложил страшную харю на колени, и лесная госпожа безбоязненно запустила пальцы в рыжую шерсть.

– Больно. Знаю, милый, знаю. Не горюй, не брошу тебя.

Туман спрятал их седыми космами от хитрых ворон. Нечистики выкатились из-под прелой листвы, ткнулись влажными носами в горячий медвежий бок. Зверь закрыл глаза и боялся глубоко вдохнуть, чтобы ведьма не отняла горячих рук. Пусть продолжает перебирать шерсть, пусть чешет за ухом. Пусть хоть вечность так…

Ох не след лезть не в свое дело! За просто так эдакой бедой никого не наградят. И сила, что сделала с Рьяном подобное, так и витала вокруг него тучей. Большая сила, редкая! Не совладать… Но Йага чуяла му́ку проклятого, страх и тоску. Чуяла одиночество. Такое, что только выть и остается. Человека она, быть может, и сумела бы бросить. Знала же теперь, каковы люди. Но не зверя.

– Пойдем, милый, – ласково позвала она. – Пойдем со мной.

Медведь заворчал: хорошо ему, тепло. К чему двигаться? Так вот до весны можно и лежать. Но девка упорствовала, пришлось подчиниться. Нечистики с писком прыснули в стороны, когда он поднялся и отряхнулся. Мертвянки нырнули в трясину, когда глухо рыкнул на них: ишь, подглядывают! И только ведьма бесстрашно положила ладонь медведю на загривок и повела его туда, где в тугой клубок завивался туман.

Густая дымка висела над трясиной. Подрагивала, словно живое сердце, а в самой середке темнела. К ней дочь леса и направлялась. И не было ей дела, что под босыми стопами булькает болото, что не видать ни зги, что торчат окрест кривые коряги, ровно кости обугленные. Она шла твердо и не боялась. Она была дома. А медведь шел за нею, потому что всем своим существом знал, что на любую погибель согласен, что последний вдох отдаст и пушистым ковром ляжет, лишь бы у ее ног.

Йага остановилась и низко поклонилась, мазнув ногтями по сырому мху.

– Впусти нас, господине.

Коряги зашевелились. Медведь вздыбил шерсть, зарычал, но ведьма удержала его за ухо.

– Спокойно, милый.

Ветки поползли из трясины, сплетаясь одна с другой. До коленей поднялись, до пояса, а там и выше роста стали. Зверь озирался, но с места не двигался: не велено. Когда же черные кривые пальцы сплелись в купол, туман загустел так, что собственного носа не разглядишь. И только девичьи пальцы успокаивающе сжимали шерсть на лохматом загривке. А потом захрустел, натужно раскрываясь, бутон из черных побегов, и от яркого света нестерпимо стало глазам.

Сказывают, тот свет немногим показывается. И ежели доведется раз на нем побывать, уже не выбросишь из головы образ. Верно сказывают. Еще балакают, что реки там из парного молока, а берега – чистый кисель. Тут врут, конечно, но все ж любая врака из чего-то да родится.

Река и впрямь была. И серебрилась она так, что немудрено назвать белым молоком. Бурлил и пенился поток! Не то чистый туман бежал по руслу, не то диковинная вода, не то попросту небо отражалось. А небо – загляденье! Светлое-светлое! Летним днем такое не всегда случается. Солнца только на нем не было, светил сам небесный свод. Берега же… кисель не кисель, а мягкие. Столько сочных трав, пушистых кочек – ковер зеленый! Медведь неуверенно переступил с лапы на лапу. Поднял одну, принюхался, лизнул. Въяве ли?

А вокруг дремал, перешептываясь листьями, весенний лес. Пьяняще пахло черемухой, и птицы щебетали – ажно уши закладывало. Прятались за березами русалки, хихикали из кустов лесовички, мохнатые нечистики носились по опушке. Не было только людей. Да и откуда бы людям в Безлюдье взяться?

Йага нырнула в заросли орешника.

– Ну где ты там? Рьян!

Медведь, может, и не уразумел, что его зовут, но двинулся на голос. В лесу же стоял дуб. Высоченный-высоченный! Макушкой небо подпирал, корня ми в подземную огненную реку врос. Ветвями же соединял Людье с Безлюдьем.

Ведьма почтительно опустилась пред ним на колени, коснулась теменем узловатых корней, выступающих из травы.

– Здрав будь, батюшка! Помоги, не оставь!

Зеленые листья зашелестели, приветствуя дар леса, веселая русалка скинула вниз желудь, аккурат в лоб медведю попала.

– Ты справедлив и мудр, батюшка. Тебе ведомы все пути-дороги, все судьбы известны. Ты один над ними властен. Смилуйся, дай средство другу проклятье связать.

Ветви недобро заскрипели. Высок дуб, могуч. Отзовется ли? Прежде чем Йага о том задумалась, из травы показалось навершие ножа. Оно поднималось, как цветок, – вот-вот созреет. Когда же рукоять высунулась целиком, Йага схватилась за нее и дернула.

– Благодарствую, батюшка!

Отбежала несколько шагов, огляделась. Приметила старый пень: тронь – на труху рассыплется. Вонзила в него лезвие, поманила медведя. Тот недоверчиво бочком подошел, но девка ждать не стала – схватила его за ухо и потянула.