Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х. - Страница 26

– Добрый день, дамы, – сказал Андре, снимая шляпу; ему показалось, будто своим прибытием он прервал отрепетированную сцену спектакля.

Все вежливо поприветствовали его, он поцеловал мать в щеку.

– Здравствуй, сынок, – сказала она.

Андре бросил взгляд на хмурую Баси и чмокнул в щеку и ее.

– Могу я поинтересоваться, что у тебя стряслось?

– У нее стряслось то, что дон Себастьян Ордас не приехал, – пояснила мать, и Баси жестом дала понять, что не хочет об этом говорить. – Ваша мать совершила непростительную ошибку, недостаточно расторопно послав ему письмо.

– Ах! Юная любовь, – встряла донья Каталина, одна из тех дам, что выскакивают замуж, едва им стукнет семнадцать, быстро вдовеют и, как говорят, замуж больше не хотят. – Ничто не придает девушке такой значимости в кругу друзей, как любовные страдания.

Андре было улыбнулся, но хватило одного взгляда на сестру, чтобы понять, что ей это все совсем не нравится. Она была не склонна к любовным страданиям, зато злилась, когда выходило не так, как она хотела.

– Не переживайте, сеньорита Баси, дон Себастьян наверняка вскоре почтит нас своим присутствием, – обратилась к ней донья Мариса Пастор.

Баси только кивнула и фальшиво улыбнулась, вынужденная терпеть, что о ней говорят так, будто ее здесь нет. Андре закусил губу, чтобы не рассмеяться над возмущением сестры, и, отвернувшись, оказался лицом к лицу с ясноглазой девушкой, которую смутно и отдаленно помнил, но не мог понять, откуда.

– А, родной, не знаю, помнишь ли ты сеньориту Магдалену Ортегу.

«Малышка Магда, – подумал он. – Как же она изменилась». Он помнил девчушку на пять лет его младше, с которой гулял бесконечными летними месяцами в детстве, ведь семья Ортега всегда дружила с Кастронавеа. Перед глазами встала картинка: вот они вдвоем собирают и вместе поедают ежевику. Детское лицо, всплывшее в памяти, оформилось, похорошело, подчеркивая природную красоту.

– Разумеется, помню, – мгновенно ответил он.

Она лишь улыбнулась и поприветствовала его с простотой и изяществом. Он поцеловал тыльную сторону протянутой ему руки в белой шелковой перчатке. Подняв голову, Андре залюбовался острыми скулами, идеально прямым носом, жемчужно-белыми зубами. «Она прелестна», – подумал он. Распущенные по случаю пикника и обрамленные двумя косичками на висках, волосы Магдалены водопадом струились к бирюзе ее платья и ниже. Грудь ее была затянута в корсет, а открытый вырез обнажал плечи, скромно прикрытые шелковой накидкой, по краю расшитой серебряной нитью.

– Она вернулась из столицы после обучения в пансионе визитанток[13] и, насколько мне известно, собирается обосноваться в наших краях, – добавила мать, вопросительно взглянув на Магдалену.

– Все так, донья Кристина, – незамедлительно ответила девушка. – Матушка страдает от определенного недуга, и нам посоветовали пожить в горах. Ей всегда нравился горный воздух.

Андре в знак понимания кивнул головой, а у матери засияли глаза, будто слова Магдалены отлично вписывались в задуманное ею.

– Какая жалость, что ваша матушка не смогла присоединиться к нам, сегодня такой славный день, – сказала она. – Передайте ей, что мы желаем ей скорейшего выздоровления и рады ее возвращению. Но нам повезло, что пикник посетили вы с дядюшками. Ведь правда, Андре?

– Разумеется, матушка, – подтвердил он и снова подумал, что мать проявляет к этому какой-то особый интерес.

– Так пригласи девушку прогуляться. Не стоит вам сидеть с нами, родной, наши беседы не слишком занимательны для молодежи.

– Конечно. – Андре тут же подал Магдалене руку, осознав, что появление сеньориты Ортеги на пикнике не случайно. Ему стало неприятно, ведь он не знал, что из происходящего было условлено заранее, а что – случайность. – Пройдемся?

Личико сеньориты Ортеги вновь осветила улыбка. Она раскрыла зонтик и оперлась о руку Андре, и они отправились на прогулку. Он еще раз взглянул на мать, окруженную подругами, ликерами, винами, печеньями и поверхностными беседами. Она украдкой встретилась с ним глазами, имея вид заправской свахи. Теперь он понимал, почему матушка так настаивала, чтобы он поехал на пикник, и ему это совершенно не нравилось. Встреча с сеньоритой Ортегой была ею подстроена, и давно – мать наверняка обсудила все несколько дней назад с родителями или даже с дядями Магдалены. Хуже всего то, что дед с отцом наверняка тоже приняли участие в организации этого спектакля. Они хотели его женить, а он думал об одной Ирии, о ее медовых волосах, о кипящем жизнью взоре.

– Много лет прошло, – вдруг произнесла Магдалена.

– Верно, – согласился он. – И вы уже не та девчушка, что купалась со мной в реке Силь или бегала с Ирией в амбар вздремнуть на соломе в сиесту.

– Хорошее было время! – она заливисто рассмеялась, сразу же пробудив в нем воспоминания. – А что ваша тетя, где она?

– Она путешествует. И вернется не скоро.

– Помнится, вы были неразлучны. Куда бы она ни пошла, вы шли за ней. – Магдалена пристально посмотрела ему в глаза. – И, должна признаться, – она спрятала смешок за расшитой перчаткой, – я страшно ревновала.

Андре ничего не ответил. Только натянуто хохотнул вместе с нею, чувствуя, что впервые лжет, чтобы скрыть свои отношения с тетей. «Теперь это тайна», – подумал он. Андре отвел взгляд и увидел, как Матильда беседует с банкиром, доном Хайме, увивающимся вокруг нее, как хищник, почуявший добычу; Басилиса все высматривает дона Себастьяна на холме, хотя очевидно, что никто не послал ему приглашения; чуть в сторонке мать за разговорами проверяет, хорошо ли настроены инструменты оркестра, которым она дирижирует, включая его самого. «Ведь ничто из происходящего на этом лугу не случайно», – подумал Андре и продолжил шагать рука об руку с сеньоритой Ортегой, возвращаясь к воспоминаниям о давно утраченном детстве.

Глава 10

Доситеу вздохнул, созерцая розовато-золотой закат из окна своего кабинета. Сумерки – час колдовства – считался совершенно особой порой в Галисии. Нигде больше нет подобного света: то свет тайн, свет сокровенного, являющегося лишь тем, кто знает, как и куда смотреть, свет, обнажающий жестокий и прекрасный лик природы. В окутанной полумраком комнате витал дух прошлого – истории Кастронавеа, призраков, дремлющих в этих стенах, обретавшихся в мраморе, в резной древесине, в позолоченных рамках, в картинах. Этот кабинет, наполненный запахом дуба, – святыня, принадлежавшая еще его отцу. Все здесь напоминает о несгибаемой целеустремленности, проявленной во времена нужды.

– Мне всегда нравился вид с этого балкона в сумеречный час, – обратился он к Амаро, который сидел с бокалом бренди в кресле у него за спиной. Тот не ответил. – Хотя сегодня, невзирая на всю эту красоту, мне нерадостно.

Амаро что-то неразборчиво пробормотал и снова погрузился в привычное молчание. «Проблемы множатся, если никак им не препятствовать, – подумал Доситеу. – Такова природа самой жизни; нет проблем у одной лишь смерти». Решение некоторым проблемам он уже нашел, например, проблемам с внучками, одна из которых влюбилась в учителя музыки без гроша за душой, а вторая вознамерилась выйти замуж за сына такого негодяя, как дон Исидро. «Только породниться с ним еще не хватало», – сказал он Амаро какое-то время назад, и тот только кивнул. Третьей проблемой, той, что в действительности беспокоила его, был Амиль с его неожиданно страстным стремлением к независимости. За этим могла скрываться измена, предательство семьи. Никому из его предков не приходилось иметь дело с вероломством ближних. Два старших и один младший брат Доситеу, погибшие во время войны за независимость, перевернулись бы в гробу, узнай они, что один из потомков спутался с чужаками и строит козни против семьи. Именно они, отдавшие жизнь за Испанию, за свободу, за честь рода Кастронавеа, – именно они, не видавшие процветания, которого он добился, всю жизнь трудясь в поте лица, – нашептывали ему, что нельзя спускать с рук предательство. Двое старших, напоровшихся в тот кровавый май в Мадриде на французские штыки, вскричали бы в гневе и не смогли бы сдержать порыв высечь Амиля розгами. Младшенький, испустивший дух в Байлене, протащил бы его по земле за лошадью. Доситеу, переживший все – войну, кровь, бытность разбойником под началом Эмпесинадо, – не последует ни одному из этих путей, если внук действительно вонзит ему нож в спину. Он задумал иное. Так или иначе, сегодня за ужином он разберется и с девочками, и с Амилем, если тот и правда ступил на кривую дорожку. Отпрысков нужно держать в узде, иначе все, что построил, рухнет. Но именно с теми, кого любишь, это дается тяжелее всего.