Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х. - Страница 12

– Помоги одеться, – велел отец, и Себастьян встал на колени, чтобы обуть его. – Дон Орасио, проследите, чтобы никто не трепал языком про терриконы; нельзя, чтобы кто-то пронюхал, что они были переполнены.

– Отец, – позвал Себастьян, посмотрев на него снизу вверх. – Вполне вероятно, что виной оползню обильные дожди, но я уверен, что если бы не угольные отходы…

Исидро схватил его за подбородок с такой силой, что Себастьян запнулся. Его всегда одолевал первобытный ужас, когда он встречался взглядом с безумными глазами отца. Ему становилось настолько не по себе, что он не мог возразить ни слова. Он чувствовал себя таким беззащитным, словно стоит перед Кроносом, властителем титанов, который вот-вот сожрет его.

– Себастьян, никогда больше не произноси этого вслух, – сказал Исидро, встряхнув его. – Ты понял меня?

– Сынок, послушай отца, он знает, о чем говорит, – добавила мать, поднявшись с кровати и надев красный шелковый халат.

Себастьян кивнул, в очередной раз уступив давлению родителей: еще один камень на гору несчастий, скопившихся у него на сердце. Мать любила его всей душой, но в том, что хоть как-то касалось воспитания сына, полностью слушалась отца. «Ты мертвец, Себастьян, – подумал он со странным безразличием к собственной судьбе. – Ты рабски повинуешься желаниям отца, который давно уже тебя убил». Это произошло в тот единственный раз, когда Себастьян, еще юный, всего где-то восемнадцати лет от роду, пошел против отца. Он сказал Исидро, что его мечта – выступать на сцене, примерять на себя чужие жизни и характеры. Отец посмотрел на него равнодушно, будто родной сын обернулся незнакомцем, и произнес: «Ты будешь учиться на инженера, а если когда-нибудь выйдешь на эту свою… сцену, станешь здесь чужим, и относиться к тебе в моем доме будут соответственно». Следуя неизвестно откуда взявшемуся порыву, Себастьян со всем пылом юности заявил, что от своей мечты не откажется. После этого он собрал чемодан, чтобы поехать в Мадрид, но прежде, чем он успел нанять дилижанс, откуда ни возьмись выскочили двое неизвестных, ограбили его и избили, оставив в крови и с чувством уязвленного достоинства. Его нашел один из жителей Понферрады: узнав сына дона Исидро, он сперва привел Себастьяна к себе домой, а потом отправил весточку в резиденцию его отца. Поначалу никто не пришел, но на следующее утро явился вечно безмятежный дон Орасио, чтобы вернуть блудного сына домой и показать врачу. Так погибла надежда юноши на независимость, на свободную жизнь вдали от деспотичного сюзерена, алчного узурпатора, ставшего причиной всех его несчастий, которого Себастьян звал отцом.

– Ступай с доном Орасио, – сказал отец, отпуская его. – А я займусь горным инспектором: расследование, вероятно, поручат Эмилио Хирону, а он всегда легко принимал деньги.

– Старый галисиец этого так не оставит, – вставил дон Орасио, затянувшись табаком из трубки.

Себастьян покинул спальню, ничего не сказав, и подошел к перилам, на которые прежде швырнул свое пальто.

– Будем решать проблемы по мере их поступления, сеньор Сальватерра. – Себастьян услышал ответ отца управляющему, поскольку в тот момент в спальню заходил камердинер Франсиско. – Наконец-то. Где вы пропадали, человек хороший?

– Мне только что сообщили, сеньор.

– Ладно-ладно. Поправьте на мне жилет.

Себастьян не стал их дожидаться. Он набросил пальто и спустился по лестнице. Его душа рвалась на части. В ушах звенел голос, голос побежденного: он должен молчать, он соучастник грязных делишек отца и виноват в гибели людей. Он неделями предупреждал отца, что может произойти несчастный случай, и, несмотря на усиленные балки, невзирая на все меры предосторожности, земля тронулась и погребла под собой тех несчастных. И среди них были не кто иные, как Ирия и Амиль де Кастронавеа, тетя и брат Басилисы, славной и своевольной девушки, которая полтора года назад пленила его сердце на званом вечере у магната Немесио Фернандеса. С тех пор они несколько раз пересекались на летних пикниках и праздниках, где ему удавалось с нею побеседовать. При каждой встрече он из кожи вон лез, чтобы поухаживать за ней, а в последний раз даже осмелился подарить ей ленту для волос небесного цвета. Он надеялся, что в следующий раз Баси ее наденет. Но теперь его чаяниям едва ли суждено сбыться. «Ты никогда не сможешь решать за себя, – подумал он. – Из-за тебя погибли люди». От этой мысли у него заболела душа, и он замер на пороге дома с комом в горле. Он почувствовал себя слабым, никчемным созданием, неспособным даже противостоять отцу. «Нет ничего хуже трусости, – упрекнул себя он. – А ты трус». Он переборол отвращение к себе, как и всегда, и выпрямился. Робкий внутренний голос, твердивший, что еще не все потеряно, что можно свернуть с проторенной дорожки, снова обрести себя, свою свободу, был лишь неверным эхом утраченной мечты. Себастьян сел на лошадь и нахлобучил шляпу. Скача под рассветным дождем, он заплакал, как часто с ним случалось; дождевая вода смешалась с его слезами, и он на мгновение увидел, как поднимается на сцену мадридского театра, декламируя что-то зрителям. «Лучше бы в мире не было этих проклятых мечтаний и вечных поисков призвания; жить было бы намного проще», – подумал он и пришпорил коня, разрывая мысли в клочья.

Глава 5

Ирия попыталась пошевелиться и с трудом разлепила веки. Она почувствовала, что во рту у нее каменная крошка, а тело распластано, обессилено, неподвижно. Над собой она ощутила дыхание Пятой, которая словно пыталась втянуть в себя жизненную силу из каждого булыжника, бревна, каждой соломинки, что прижимали их к земле. Неподалеку лежал, не шевелясь, Амиль. Ирия попробовала поднять левую руку и обнаружила, что, хотя руку зажало, пальцы ее слушаются. Она проделала то же с ногами. «Что ж, хотя бы позвоночник цел», – подумала она. Она попыталась откашляться и освободить рот: на зубах скрипел, раня десны, песчаник. Безумно хотелось пить, и Ирия вспомнила, что на поясе у нее висит мех с водой. С большим усилием удалось ей вытянуть прижатую к груди правую руку и опустить ее к животу. Нащупав пряжку, она скользнула пальцами по кожаной ленте ремня, ища бурдюк. Ирия молила Бога, чтобы он был цел. Она потянула было бурдюк наверх, но под весом ее собственного тела, тела Пятой и всего, чем их придавило, сделать это оказалось невозможно. Она попробовала еще раз, но неожиданно почувствовала прилив слабости из-за нехватки воздуха. Зрение заволокло туманом, какой бывает в лесу белым утром, и она снова погрузилась в тишину.

Она очнулась от того, что что-то ударило ее по голове – должно быть, скатившийся обломок. Ирия не знала, что это, но почувствовала острую боль в позвоночнике. Ее почти мгновенно обожгло жаждой, и она снова нащупала горлышко бурдюка. «Что за пытка – иметь воду под рукой и не иметь возможности попить», – подумала Ирия. Она попыталась пошевелиться и с удивлением обнаружила, что придавленные балками и щебнем ноги слушаются ее. И все же это было бесполезно. Осознание того, что они с Пятой похоронены заживо, сделалось невыносимым, и ей захотелось кричать. «Не трать зря воздух», – сказала она себе и с трудом сдержала порыв. Она спрашивала себя: удалось ли кому-то поднять тревогу, ищут ли их уже? Ирия почувствовала на себе тяжесть целого мира. Сплющенная под завалами, недвижимая среди тонн камней и трухи, в затхлости и духоте – она отказывалась умирать здесь. Она невольно представила, как родные воспримут весть о том, что они погребены под завалами. В затуманенном сознании Ирии возникли образы двух ее ангелочков: вот малышка Матильда плачет на ее похоронах, такая хрупкая и чистая, в сползающих очках, а шрамик у нее на лбу искажается от боли. В руках у бедняжки какая-то книжка, и она беспомощно жмется к обнимающей ее Баси, обычно такой заносчивой и полной жизни, но в горе утратившей свое красноречие. Отец сжимает кулаки до побелевших костяшек: он будет винить в случившемся Бога и бросит вызов небесам. Ее единокровный брат, ее дорогой благодушный Амаро, найдет успокоение в своей супруге и в редких выходах в свет – играть в мус[10] и пить с приятелями; несчастная, безутешная Кристина будет до конца жизни убиваться и беспрестанно пересказывать знакомым семейную трагедию. И, наконец, Андре замкнется в себе, не станет искать утешения ни в ком; не проронит ни слезы, ни слова; будет скрывать боль под броней молчания и предаваться ей лишь в одиночестве, ночью, в постели. «Он душу продаст, чтобы найти меня посреди этого кладбища из камня и щебня, – подумала она. – Ах, мой король, как же я тебя люблю».