Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х. - Страница 11

Андре наблюдал, как Висенте помогает Сельсе пройти в дом. Затем он увидел, как Доситеу, который к тому моменту спустился по деревянной лестнице в парадную, поцеловал няню, погладил по щеке и, бережно взяв ее руки в свои, перемолвился с ней парой слов. «Сельса одна из немногих, с кем дед по-настоящему ласков», – подумал Андре. Наверняка таким же он был и с бабушкой Асунсьон, своей первой женой. Рассказывали, что бабушка – Андре ее не застал – была человеком добрейшей души и что после того, как она сгорела от дифтерии, дед был совершенно безутешен. Говорили также, что она всегда пахла нафталиновыми шариками и лавандой и, по словам деда, была хохотушкой и каждый день встречала с улыбкой на лице.

– Андре, – позвал его дед, – сходи за теплой одеждой, мы вернемся уже в ночи. Хочу по дороге заехать отобедать в фуранчо Руфино и потом показать тебе кое-что.

Он послушался и, надев фетровую шляпу и добротное кожаное пальто, отправился с дедом верхом в Кастро-Кальделас. Они пересекли Ас-Айрас и все утро поднимались в направлении Вильямайора и Камбы. Доситеу расспрашивал его про жизнь в Саламанке. Андре рассказывал только те истории, которые соответствовали случаю, и не интересовался целью поездки. Он знал, что дед все расскажет, когда настанет нужный момент. Около полудня они прибыли в Кастро-Кальделас. Возвышавшийся над городом замок с двойной стеной и донжоном, казалось, следил из тумана за их приближением, подобно молчаливому стражу. Они добрались до Сима-да-Вилы, исторического центра города, где пообедали в Каса Руфино. Хозяином фуранчо был один из пастухов Доситеу по имени Руфино. Он ходил за поголовьем кальдел – местной галисийской породы коров. Супруга Руфино, Аделаида, приготовила специально для Доситеу его любимое рагу с рапини, картошкой, чорисо и салом на углях в горшочке с узким горлышком. Андре подумалось, что дед, должно быть, предупредил их о предстоящем визите заранее и, следовательно, давно запланировал эту поездку.

Распрощавшись с ними, Андре и Доситеу покинули город и направились к пристани Параделы у реки Силь. Оттуда на понтоне они переправились на другой берег. Затем поднялись на вершину высокого холма, откуда открывался вид вдаль; на горизонте клубились тяжелые облака. Андре отметил про себя, что очертания зеленых гор, простиравшихся от реки до самого Кастро-Кальделаса, напоминают каменное море с белыми барашками облаков. Доситеу уселся на один из камней и воззрился на раскинувшуюся перед ними немую картину восхищенным, сияющим взглядом.

– Я иногда приезжаю сюда подумать, Андре, – неожиданно сказал он, доставая из кармана полушубка наваху и немного сыра. – Эта земля нас всех переживет. Вся история человека проходит перед ней: его рождение и смерть, его войны и завоевания… но она не меняется. Невозможно не слышать, как бьется ее сердце, Андре. Особенно если ты Кастронавеа. Случись такое, что кто-то из нас вздумает нарушить ее покой, вытянуть из земли все богатства, выпить все соки, и наш род будет стерт с лица земли, будто нас и не было никогда. Поэтому я и люблю смотреть на эти просторы. Они у меня вызывают… боль.

– Боль?

– Они служат напоминанием о том, что мы всего лишь пыль по сравнению с землей и ее вечностью, – он взглянул на Андре загадочно и пронзительно. – Поэтому я привел тебя сюда, Андре. Грядут новые времена. Все изменится в Галисии, во всей Испании.

– Из-за постоянной смены правительств?

– Нет-нет. Изменится сама жизнь, Андре. – Дед протянул ему кусочек сыра, зажав его между большим пальцем и лезвием навахи, и покачал головой. – Через несколько лет в Монфорте и Оренсе проведут железную дорогу, и вслед за этим изменится все. Наш образ жизни уходит корнями в древность, и мир наш становится все меньше и меньше. Дон Исидро с его предприятиями, с бельгийскими, американскими и прочими партнерами – ненасытная саранча; глядя на этот пейзаж, они видят не наследие, которое надобно сохранить, а добычу, которой любой ценой необходимо поживиться; их алчность не знает границ, и им не понять, что этот пейзаж никогда не будет принадлежать им, сколько бы они ни скупали земель и ни открывали шахт.

– Ты привел меня сюда, чтобы я это понял?

Доситеу кивнул.

– И еще потому, что из всех нас только ты, Андре, сведущ в этом новом мире и можешь противостоять им, остановить их. Ты учил язык, который для них – что каленое железо, он держит их в узде, связывает рамками закона, и именно он поможет тебе не допустить, чтобы у семьи отняли то, что принадлежит нам. В этом ты должен будешь помочь тетке. Временами закона может оказаться недостаточно; иногда корыстолюбцы готовы использовать любые средства, дабы заполучить то, чего желают. Но тут уже за дело возьмутся Ирия и Пятая. Они часть другого мира, дикого и древнего, и знают: если хочешь выжить, не переставай бороться. – В глазах Доситеу сверкнула непоколебимая решимость. – Ты должен следить за этими переменами, Андре: железная дорога, фабрики, уголь. Они могут принести как новые возможности, так и погибель.

– Да, дедушка… Я буду… бдителен.

Доситеу улыбнулся в ответ на его слова и взъерошил ему волосы, как любил делать, еще когда Андре был ребенком.

– А… Амиль?

– В отличие от тебя, брат твой не отличается ни наблюдательностью, ни мужеством, ни силой духа, необходимыми для принятия решений. Пусть посвятит себя животине. Если вы с теткой из жалости или в миг слабости позволите ему вмешаться в дела, ждите неприятностей. Для Амиля голос самолюбия звучит громче, чем голос рассудка.

Андре погрузился в раздумья. Любуясь пейзажем в пьянящей тишине, он свыкался с мыслью о том, что дед возложил на его плечи защиту семьи и своего наследия. Андре принял эту ношу. Он уже давно знал, что этот день настанет. Это его не тяготило, совсем напротив. Он разбирался в делах семьи. Не разбирался он только в том, что касается любви, а в частности, Ирии.

Андре знал, что сохранит в памяти эту поездку в зеленые горы – в мир его деда, несгибаемого Доситеу, как один из самых драгоценных уроков в жизни. Больше за весь вечер, даже на обратном пути, они не обменялись ни словом. Андре с горечью думал о том, что время так скоротечно, что нельзя остановить эти ускользающие мгновения, только навечно оставить в воспоминаниях. В Ас-Айрас они въезжали глубокой ночью, по-прежнему погруженные в тишину, как вдруг ее прорезал душераздирающий крик Кристины. Андре со сжавшимся сердцем пришпорил кобылу и припустил за дедом до самой веранды. Старший пастух Фернан с искаженным лицом вышел им навстречу.

– Что здесь произошло, Фернан? – спросил дед.

– В горах случился обвал, сеньор: Рубьянский скотный двор смело. Все наши под завалами.

* * *

Себастьян Ордас несся по подвесным галереям дома, пока во внутреннем дворе дон Орасио Сальватерра раздавал указания управляющим. Себастьян не стал стучать, а рывком распахнул дверь в родительскую спальню и подскочил к постели, чтобы растормошить Исидро.

– Отец, отец! – вскричал он. – Шахты Наседейро!

Исидро едва шелохнулся и сонно приоткрыл глаза. Корделия глубже зарылась в простыни, не обращая особого внимания на сына.

– Ну же, просыпайтесь! – не унимался Себастьян. – В горах был оползень, и терриконы обрушились на долину внизу.

Исидро резко вскочил с постели с перекошенным лицом и выпученными глазами. Себастьяну показалось, что кожа отца обрела желтовато-серый оттенок. Мать мгновенно подняла голову.

– Есть погибшие? – спросила Корделия.

– Среди наших нет, – ответил он. – Но дочь дона Доситеу, его старший внук и несколько пастухов оказались под обвалом. Я послал туда всех наших расчищать завалы.

Исидро подошел и взял его за руку, когда в дверях появился дон Орасио Сальватерра, который, невзирая на происходящее, выглядел на удивление спокойно. Сдержанная манера, с какой гусар подходил к решению проблем, действовала Себастьяну на нервы. Тот вечно курил трубку, вечно поглаживал свой шрам, будто талисман на счастье.