Восхождение Плотника. Том 4 (СИ) - Панарин Антон - Страница 45

— Это в каком смысле? — Нахмурился я.

— В том о каком ты подумал. Посмотри на меня и на Древомира. Мы считай ровесники, вот только я себя в десятки раз лучше чувствую. Да и проживу на порядок дольше. — Пелагея улыбнулась и пошла вверх по лестнице. — Спи окаянный. Завтра будет длинный день.

— Ага, и тебе спокойной ночи. — Пробубнил я, завалился на печку и до самого утра не мог уснуть, от мыслей роящихся в голове.

Глава 20

Утро началось с грохота. Кто-то ломился в мою избу.

— Ярый! Угомони этого торопыгу, пока я не спустилась! — Послышался крик Пелагеи.

— Да, да. Уже иду. — Зевнул я, натягивая сапоги.

Открыв дверь я увидел Сашку. Одноглазый стражник уже вернулся из своего турне по деревням и был не на шутку напуган. Он тяжело дышал, а повязка на лице сбилась набок, обнажив уродливый рубец на щеке.

— Ярый, там бабы у ворот. Пять штук. С детьми. Орут что из Залесья пришли и требуют впустить. — Выпалил он на одном дыхании.

— Бабы? — хмыкнул я, напяливая тулуп. — И зачем им именно в Яриловку?

— Да я откуда знаю? Стражники их не пускают, а они ревут. Дети у них на руках, мелкие совсем. Вроде болеют чем-то. А наши мужики то чё, простые ребята. У каждого дома по одному, а то и по три мальца сидят. Боятся одним словом что хворь принесут в Яриловку.

— Ладно, разберёмся. — Сказал я и зашагал к южным воротам, на ходу застёгивая тулуп.

По пути подхватил горсть снега и растёр его по лицу чтобы проснуться. Немного помогло, а когда ледяной ветер ударил в лицо, то остатки сонливости и вовсе растворились.

На вышках торчали двое стражников, которые пялились вниз и явно не понимали что делать с толпой баб у ворот. Я поднялся на вышку и посмотрел за ворота.

На утоптанной площадке перед частоколом стояли пять женщин. Одеты кто во что горазд, но все одинаково замёрзшие и перепуганные. У троих на руках было двое детей, у остальных по одному. Детей замотали в тряпьё до такой степени, что из свёртков торчали только носы.

Ещё четверо детишек постарше жались к материнским юбкам и подвывали от холода. Одна из баб, крупная тётка с обветренным красным лицом и заиндевевшим платком на голове, заметила меня на вышке и тут же заголосила:

— Это ты староста что ль⁈ Открывай родной! У нас дитятки хворые! А мы слыхали что у вас лекарь знатный Савушка, ещё и ведунья есть! Молю, не дай сгинуть!

— Кто такие и откуда? — крикнул я сверху.

— Из Залесья мы! Деревня наша за лесом, двадцать вёрст отсюда! Староста Прохор нас сюда не пускал, грозился плетьми, но у нас дети с падучей, а знахарь наш… — тётка всхлипнула и вытерла нос рукавом. — Спился зараза! Белая горячка у него, мышей по стенам ловит и с покойной женой разговаривает! А дети мрут как мухи!

Я посмотрел на свёртки у них на руках. Один из младенцев дёрнулся, и по телу ребёнка прошла мелкая судорога, от которой мать прижала его к груди крепче и зашептала что-то успокаивающее.

— Ночью шли? — уточнил я.

— Ночью, — кивнула другая баба, худая и высокая, с синяками от недосыпа под глазами. — Днём нельзя было. Прохор своих людей на тропу поставил, никого не выпускает. Говорит, нечего по чужим деревням шастать и позорить Залесье. Мол, сами разберёмся.

Пять баб с больными детьми прошли двадцать вёрст через зимний лес ночью, рискуя нарваться на волков и обморозиться. Такое могут совершить лишь люди на грани отчаяния, а судя по голосам отчаяние уже схватило их за глотку и сдавило так, что глаза из орбит вылезли.

— Открывайте ворота, — бросил я стражникам.

— Так они же… — Начал было стражник с оттопыренными ушами, но я его перебил.

— Открывай. Живо.

Засов заскрипел, створки разошлись, и женщины хлынули внутрь, волоча за собой детей и узлы. Крупная тётка первой оказалась рядом со мной и вцепилась мне в рукав тулупа.

— Спаси бог тебя, староста! Мы ведь…

— Сколько больных детей? — перебил я, аккуратно отцепляя её пальцы от рукава.

— Семеро, — ответила худая. — У пятерых падучая, двое просто с жаром. Самой младшей полгода, старшему семь лет.

Семеро больных детей, из которых у пятерых падучая, она же эпилепсия, если переводить на язык двадцать первого века. Штука поганая и в моём мире лечилась не сахарной ватой, а серьёзной фармакологией. Здесь же, без МРТ и противосудорожных препаратов, надежда оставалась только на Пелагею с её ведовством, ну а Савелий скорее всего только руками разведёт, как было с хворью Древомира.

— Санька, — обернулся я к стражнику, — бегом к Пелагее. Расскажи всё и пусть к Савелию подходит.

Санька кивнул и рванул по тропинке. Я же повёл женщин к Савелию. Деревенские, выглядывавшие из окон и провожали процессию настороженными взглядами. Из дома Григория выскочила Анфиска подносом горячих пирожков, сунула его ближайшей бабе и убежала обратно, ничего не сказав. Детишки тут же набросились на свежую выпечку, а их матери лишь громче завыли от такой доброты.

Дом Савелия стоял на восточной окраине, за огородами. Я постучал и дверь открылась почти мгновенно. Савелий окинул процессию взглядом, задержался на детях и молча отступил в сторону, пропуская нас внутрь.

— У них падучая, — коротко пояснил я Савелию. — В Залесье им не смогли помочь, вот пришли к нам.

Савелий нахмурился и потёр переносицу. Потом подошёл к ближайшему ребёнку, которого мать уже разматывала из тряпья на лавке. Мальчишка лет трёх, бледный, с мокрыми слипшимися волосами и синеватыми губами. Тело ребёнка мелко подрагивало, а глаза были закрыты, и только веки подёргивались.

Савелий положил ладонь на лоб мальчишки, оттянул веко, заглянул в зрачок. Потом прижал ухо к груди, послушал, выпрямился и произнёс ровным профессиональным тоном:

— Жар высокий. Судороги от перегрева мозга, а не от падучей. Впрочем, нужно осмотреть остальных, прежде чем делать выводы.

На крыльце послышались шаги, дверь распахнулась, и в горницу вошла Пелагея. Ведьма была в своём дорожном плаще, с котомкой через плечо, из которой торчали горлышки склянок. Серые глаза скользнули по бабам и детям, задержались на Савелии и подошла к лавке, склонившись над ребёнком, которого только что осматривал Савелий.

Она положила сухую костлявую ладонь ему на грудь. Закрыла глаза. Морщинистое лицо застыло, и несколько секунд в горнице стояла напряжённая тишина, нарушаемая только всхлипами одной из матерей и потрескиванием дров в печи.

— Жар есть, но это не падучая. — произнесла Пелагея, не открывая глаз. — Каналы живы будто кто-то запечатал. Энергия не течёт, а стоит и гниёт, отсюда судороги и жар.

Савелий приподнял бровь и скрестил руки на впалой груди.

— Опять эта мистика. Я человек науки и вот эти ваши тонкие материи мне не понятны.

— Оно и видно. Если бы ты не был таким узколобым, то может смог бы помочь большему количеству людей. — Уколола Пелагея, а Савелий ничего не ответил, помня как он заведомо похоронил Древомира, а тот сейчас скачет как молодой козёл по лесам.

Савелий поджал губы, достал из сумки деревянную слуховую трубку и снова приложил к груди мальчишки. Я отошёл к стене и стал наблюдать за уникальным зрелищем. Средневековый лекарь с его рациональным подходом и ведьма с её ведовским чутьём впервые работали бок о бок.

Пелагея ощупывала детей ладонями, закрывая глаза и бормоча себе под нос что-то невнятное. Савелий шёл следом, проверяя пульс, слушая дыхание, оттягивая веки и заглядывая в горло.

Они порой обменивались колкостями, но это было нормально. Ведь с Пелагеей по другому общаться невозможно. Осмотр всех детей занял почти час. Когда последний ребёнок был осмотрен, Пелагея выпрямилась, размяла спину и повернулась к Савелию. Лекарь стоял у стола, перебирая склянки и мешочки с травами.

— Итого, — начала Пелагея, загибая пальцы, — у семерых закупорка каналов. Остальные просто застудились.

— Да, ещё немного и воспаление лёгких подхватили бы. — Согласился с ней Савелий.

— Вот и славно. — Сказал я хлопнув в ладоши чтобы привлечь к себе внимание. — Ты Савелий лечишь тех кто застудился, Пелагея исцелит всех с закупоркой каналов.