Восхождение Плотника. Том 4 (СИ) - Панарин Антон - Страница 17

— Ярый, — Петруха повернулся ко мне, и его здоровый глаз блестел. — А что теперь будет?

— Теперь никто нам палки в колёса совать не станет. Ну, по крайней мере до тех пор, пока нового старосту не назначат.

Петруха помолчал, переваривая новость, а после осторожно потрогал фингал и зашипел.

— Ярый, — окликнул меня Древомир.

Мастер стоял у калитки и смотрел в сторону южных ворот. Рука вытянулась вперёд, указывая направление.

— А это кто там едет?

Через распахнутые створки, мимо пустых вышек, въезжал конный отряд. Я насчитал одиннадцать всадников. Бойцы в кожаных доспехах с металлическими бляхами, при мечах и луках. Впереди ехал коренастый мужик в тёмном плаще на вороной кобыле, и даже с расстояния в полсотни шагов я понял что это чинуша.

Всадники ехали оглядываясь по сторонам, и надо полагать вид залитого кровью снега, обугленных останков посреди улицы и воющих баб произвёл на них должное впечатление, потому что чинуша поднял руку и отряд тут же остановился.

— Кто здесь за старшего? — крикнул чинуша хриплым голосом.

Никто инициативу брать на себя не желал, поэтому вперёд шагнул я:

— Я за старшего. Ярый, мастер-плотник. А вы кто будете?

Всадник спешился. Вблизи он оказался крепче чем на расстоянии. Широкие плечи, бычья шея, густая русая борода с проседью. Даже удивительно что у него не было оружия, а только пара сумок с документами. Правда под тёмным плащом угадывалась добротная кольчуга. Лет ему было под пятьдесят, и выглядел он побитым жизнью, но не сломленным.

— Данила Кузьмич, приказчик боярина Воротынского, — представился он и снова оглядел деревню. — Мне Кирьян передал кое-какие бумаги касательно вашего старосты. Вот приехал поговорить с Микулой.

При упоминании Кирьяна у меня отлегло от сердца. Значит, купец сдержал слово и податная книга попала куда следует. Правда я рассчитывал что приказчик приедет на пару недель раньше.

— Что тут произошло? — Данила Кузьмич шагнул к ближайшей луже крови и присел на корточки, разглядывая следы на снегу.

— Староста Микула оказался не только казнокрадом, но и поклонником Чернобога. Держал в доме алтарь и совершал подношения. А ночью обернулся волколаком и положил четырнадцать человек, прежде чем мы его упокоили.

Данила Кузьмич медленно поднялся с корточек и уставился на меня.

— А доказательства твоих слов имеются? — произнёс он ровным тоном.

— Само собой. Идёмте.

Я повёл приказчика к избе Микулы, по пути показал ему труп волколака. Забавно, но приказчик не удивился, будто частенько сталкивался с такой пакостью. Стражники Данилы спешились и рассредоточились по улице, грамотно перекрывая подходы.

Я провёл Данилу через разгромленные комнаты, мимо опрокинутой мебели и разбитой посуды, мимо трупа Крысомордого к лестнице на второй этаж.

— Чердачный люк наверху, — пояснил я поднимаясь по лестнице. — Микула перенёс алтарь из подвала на чердак после того как я обнаружил его тайник.

— Откуда ты знаешь про подвал? — Данила поднимался следом, и половицы скрипели под его весом.

— Залез к нему в дом и нашёл. Там же обнаружил податную книгу с двойной бухгалтерией и расписки, которыми он держал полдеревни на привязи. Книгу передал Кирьяну, а Кирьян, надо полагать, передал вам.

— Надо полагать, — сухо подтвердил приказчик.

Я подставил комод, залез на него, а после подтянувшись забрался на чердак. Данила кряхтя полез следом.

На чердаке стоял удушливый запах гари и чего-то кислого, тошнотворного. Там, где прежде стоял дубовый чурбан с выжженными перевёрнутыми деревьями, теперь лежала горка серой трухи и пепла. Стропила над этим местом были покрыты жирной чёрной копотью, а доски пола прогорели насквозь, обнажив обугленные лаги. Вокруг валялись осколки глиняной плошки, обрывки кожаного мешочка и мелкие фрагменты костей, спёкшихся от жара.

Данила присел рядом с кучей пепла и подцепил пальцами обгорелый кусок бересты, на котором ещё угадывались очертания перевёрнутой подковы. Повертел в руках, понюхал и отбросил в сторону.

— Чернобог, значит, — произнёс он негромко и провёл ладонью по почерневшей стропильной балке. — Вот же мерзость. Под самым носом у боярина завёлся культист, а мы ни сном ни духом.

— В деревне об этом тоже мало кто знал, — вставил я. — Микула умело прятал концы в воду. Единственный свидетель, молчал под страхом смерти. Остальные догадывались, но боялись рот раскрыть.

Данила выпрямился, отряхнул колени и кивнул в сторону люка.

— Пошли на воздух. Здесь дышать нечем.

Мы спустились на улицу, и приказчик полной грудью вдохнул морозного воздуха. Лицо его осунулось, между бровей пролегла глубокая складка.

— Боярин мне за это голову оторвёт, — проговорил он глядя куда-то поверх крыш. — Три года я ездил через эту деревню, три года принимал от Микулы отчёты. И не заподозрил что этот паскудник поклоняется Чернобогу и ворует из казны.

— Если потребуется я в вашу защиту выступлю, так как вины вашей в том нет. Даже те кто жили с Микулой бок о бок не знали о его вероисповедании. Судя по тому что староста убил своих же внуков, не знали даже родичи. По крайней мере о Чернобоге. Про махинации думаю не то что догадывались, а даже участвовали в них.

Данила хмуро кивнул, принимая аргумент, но по лицу было видно что утешение вышло слабое. Данила покачал головой и провёл ладонью по лицу тяжело вздохнув.

В этот момент к нам начали подтягиваться деревенские. Сначала один, потом ещё двое, потом целая толпа. Мужики стояли со снятыми шапками, бабы жались друг к другу. Кто-то всхлипывал, кто-то просто молча смотрел на приказчика, ожидая невесть чего. Весть о том, что приехал боярский человек, разнеслась по деревне за считанные минуты.

Первым подошёл Григорий, Анфискин отец. Рыбак мял шапку в руках и выглядел так, будто не спал трое суток, хотя вероятнее всего так оно и было.

— Ваше благородие, — начал он и голос его подрагивал. — Микула мне семь лет назад одолжил четыре золотых на починку лодки. Вернул я всё до копейки, а расписку он так и не отдал. Грозился, что заберёт дом и дочку на улицу выгонит, ежели я хоть слово поперёк вякну.

Данила достал из-за пояса свёрнутую в трубку берестяную тетрадь и вытащил из сумки чернильницу с пером.

— Имя, сумма, год. Говори чётко, я записываю.

Григорий не успел договорить, как из толпы вышла дородная тётка с красными от слёз глазами.

— Меня Микула заставил два года бесплатно ему стирку делать, потому что муж мой задолжал ему золотой за зерно. Муж помер, долг я отработала втрое, а расписка так и осталась у старосты. Грозился что если не буду стирать, то сынка моего в тюрьму за воровство сошлёт, хотя мой Ванечка никогда ничего не крал!

За ней вышел хромой мужичок из дальних дворов:

— У меня десять серебряников висело с позапрошлой зимы. Отдал с процентами, аж пятнадцать заплатил, а бумажку Микула спрятал и грозил что припомнит, ежели что.

Один за другим деревенские выходили из толпы и рассказывали свои истории. Данила записывал, изредка задавая уточняющие вопросы, и лицо его мрачнело с каждым новым свидетельством. Через полчаса перед ним выстроилась очередь в два десятка человек, и каждый нёс свою обиду, копившуюся годами под гнётом козлобородого старосты.

Я стоял в стороне и слушал. Некоторые истории я знал, о других слышал впервые. Микула оказался ещё большей сволочью, чем я предполагал. Даже снасильничал одну из деревенских баб и заставил молчать.

Когда последний жалобщик договорил, Данила убрал тетрадь и обвёл деревенских тяжёлым взглядом.

— Значит так, — голос его прозвучал по-военному чётко, и толпа разом притихла. — Именем боярина Воротынского объявляю следующее. Всё имущество Микулы, нажитое путём казнокрадства и вымогательства, подлежит описи и конфискации в пользу боярской казны. Все долговые расписки старосты считаются ничтожными. Родичи Микулы, сожительствовавшие с ним под одной крышей и пользовавшиеся краденым, лишаются собственности и подлежат выдворению из деревни. Дом старосты и надворные постройки переходят в общинное владение.