Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 3

Некроэнергетический импульс Абсолюта Хлада обрушился на мировую портальную сеть, как кузнечный молот на стеклянный шар. За четыре часа погасли порталы всех континентов — каскадом, один за другим, словно из гирлянды выдернули провод. Следом лёг Эфирнет. Следом — магическая связь целиком: мнемокристаллы, менгиры, ретрансляторы, даже простенькие магофоны — всё замолчало за одну ночь.

Четверо суток мир жил без мгновенного сообщения. Княжества, привыкшие к тому, что весть из Москвы до Владимира добирается за секунду, вдруг обнаружили, что конный нарочный тратит на ту же дорогу двое суток. Биржи встали, торговые караваны замерли на перекрёстках, не зная, куда ехать, потому что заказчики замолчали, дипломаты, застрявшие в чужих столицах, метались по приёмным, не имея связи с домом. Люди, угодившие в порталы в момент сбоя, погибли. Тела обнаружили позже, частично материализованные, вплавленные в камень приёмных арок, или не обнаружили вовсе.

Потом порталы начали возвращаться, но Детройт молчал. Аура Абсолюта глушила его, как мёртвая зона глушит радиосигнал. С князем Платоновым не было связи — ни магофонного звонка, ни письма, ни короткой записки через третьи руки. Князь, уехавший за океан с торговой делегацией, канул в Лету.

Первые слухи пришли во Владимир с купцами из Нового Амстердама. Рассказывали путано, перебивая друг друга и привирая на каждом перекрёстке: в Детройте Абсолют, классификация подтверждена, тварь вылезла из портала прямо в городе, стены пробиты, заводской квартал в руинах. Безумный русский князь полез на Абсолюта лично — тут все сходились. А дальше начиналось враньё.

Во владимирском трактире «Три щуки» засаленный приказчик, промотавший обоз и заливший горе крепким, рассказывал, захлёбываясь, что двоюродный брат его кума вернулся из Нового Амстердама и видел, как тело князя стоит в кратере, промёрзшее до костей, и Абсолют его не тронул, а выставил на обозрение, точно чучело. Через три дня этот же рассказ, дойдя до Суздаля, оброс деталями про разломанное вдребезги тело князя, которых приказчик не упоминал, а ещё через два дня в Костроме к замороженному князю прибавился ледяной столб до неба. Враньё множилось и густело, но сердцевина у него была одна и та же: Платонов молчит.

Шесть княжеств висели на нём, и от него вторую неделю не доходило ни звука. Живой Платонов нашёл бы способ подать весть. Значит…

Это недосказанное «значит» на базарах договаривали шёпотом, а в канцеляриях — молча, глядя на казённые бумаги, которые некому было подписывать. Вдовий траур, смена хозяина, время пересидеть — или время действовать? Выводы зависели от того, кто думал.

Солнце заливало Суздаль мягким майским светом, пробиваясь через молодую листву вязов, и нарядные домики с резными наличниками выглядели так, словно ничего не произошло. В трактире «Золотой петух» на углу Торговой площади помещик Кузьма Рябов из Заречного тянул пиво и рассказывал хозяину, что поставил заставу на перекрёстке у Сухого лога. Три мужика с винтовками, алтын с подводы, два алтына с каретного экипажа.

— Шубин поставил, и ему ничего, — втолковывал Рябов, вытирая пену с усов. — Значит, и мне можно. Дорога по моей земле проходит, я её и содержу. Мосток через канаву — мой, колеи засыпать — мне. Почему я должен бесплатно пускать каждого бродягу?

Хозяин трактира кивал, подливал и запоминал. Возчики, которые через ту заставу ездили, ругались, плевались, платили и ехали дальше. Привыкли. Оспаривать права помещика мужику не по чину, а жаловаться — кому? Воевода суздальский завален бумагами, до нижнего ящика руки не доходят. Из Владимира никто не едет.

Во Владимире, в здании уездной канцелярии на втором этаже бывшей купеческой лавки в Затверецком тупике, писарь Семён Кулагин допивал утренний чай и разглядывал стопку входящей корреспонденции. Жалоба от крестьянской общины деревни Каменка на помещика Неплюева, который забрал выпасное поле и перепахал его под свой лён. Бумага лежала в ящике третью неделю. Полагалось зарегистрировать, поставить номер, передать в рассмотрение. Кулагин вертел листок в пальцах, прикидывая.

Неплюев — человек неприятный, зато при деньгах. Пять рублей за «потерю» одной бумажки — не состояние, но и не серебряный алтын. При старых порядках такие дела решались именно так: бумага теряется, проситель приходит узнать о решении, писарь разводит руками: «Какая жалоба? Ничего не поступало». И все довольны, кроме, конечно, просителей, чьё мнение никого не занимало.

Кулагин покосился на портрет Платонова, который висел в канцелярии с позапрошлого года. Потом посмотрел на жалобу. Потом снова на портрет. Связи с Детройтом нет уже вторую неделю, и говорят, что князь помер.

Писарь достал жалобу из ящика, аккуратно сложил вчетверо и убрал во внутренний карман сюртука. Вечером он навестит Неплюева, обсудит компенсацию за хлопоты.

Когда двое крестьян из Каменки, Фёдор Лыков и Сидор Ефимов, пришли в канцелярию через неделю, Кулагин поднял на них тусклые глаза и развёл руками:

— Какая жалоба? Ничего не поступало.

В ярославском трактире «Белый медведь» на Загородной улице, в задней комнате за бархатной портьерой, которую хозяин отводил для гостей покрупнее, за столом сидели четверо. Капитан Бобылёв ковырял ножом столешницу и дёргал левым глазом — тик появился у него после того, как Северные Волки Засекиной разбили его роту в генеральном сражении, и с тех пор не прошёл. Рядом грузный бородатый поручик Мельников, из мелкопоместных, набивал трубку; при Шереметьеве он служил не за идею, а за жалованье и лишился разом того и другого. Напротив горбился прапорщик Зотов, самый молодой из четверых, со свежим шрамом на скуле и вечно сжатыми челюстями. Последним был капитан Барышников — он сидел тише остальных, вертел стакан между пальцами и, единственный за столом, скучал не по деньгам, а по укладу, при котором вырос.

Пили дрянное тёмное пиво, и говорили вполголоса, хотя задняя комната пустовала, а трактирщик знал, когда ему следует оглохнуть.

— При Шереметьеве хотя бы порядок был, — произнёс Барышников, не поднимая глаз от стакана. — Ты знал, кто тебе платит, за что служишь и чего ждать завтра. А этот выскочка из болот… Первый же Абсолют его и сожрал. Так ему и надо.

Бобылёв дёрнул щекой.

— Не факт. Слухи ходят разные.

— Молчит — значит, мёртв, — отрезал Зотов. — Живой бы нашёл способ передать весточку. Платонов не из тихих.

Набивая трубку, Мельников заметил:

— Живой ли, мёртвый — нам от этого не легче. Под Засекиной служить я не пойду. Она мне половину роты положила под Небылым. Я ей этого до гроба не забуду.

Барышников поднял стакан.

— За настоящих князей!

Чокнулись и выпили. Трактирщик за портьерой протёр стакан и запомнил каждое слово.

Вечером на другом конце Ярославля, в неприметной квартире над сапожной мастерской, информатор Коршунова записывал услышанное за день. Агентурная сеть продолжала крутиться и в отсутствие самого главного хозяина, по инерции, как маховик, который вращается, покуда трение не остановит. Каждый вечер записи сводились в еженедельный отчёт. Отчёт ложился на стол Коршунова. Тот читал, хмурился и передавал Крылову.

В Костроме купец второй гильдии Парфён Григорьевич Шкурин, мужчина шестидесяти лет с добродушным лицом и совершенно недобродушной душой, сидел в кабинете на Молочной горе и подсчитывал убытки.

При Щербатове он занимался тем, что деликатно именовал «посредничеством в кадровых вопросах». Боярину нужен управляющий торговой конторой? Шкурин знал подходящего человека — за процент. Чиновнику понадобилась должность в городской управе? Шкурин устроит — за процент побольше. Казна выделила деньги на строительство дороги? Парфён Григорьевич подгонит подрядчика, который завысит смету вдвое, а разницу они с чиновником распилят по-братски.

Администрация Платонова расставляла людей по способностям, а не по кошельку. Промысел Шкурина иссох тихо и бесславно, как герань на подоконнике, которую забыли поливать. Последний заказ поступил четыре месяца назад — местечковый боярин просил устроить племянника в Торговый приказ, но новый глава приказа посмотрел на племянника, поговорил с ним пять минут и отправил восвояси. Шкурин вернул задаток и с тех пор жил на сбережения.