Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 2

Зато голоса хватало на целый трактир.

— Настоящие дворяне, — вещал Шубин за ужином, обращаясь к жене Пелагее, зятю Аркаше и заглянувшему на огонёк соседу Рябову, — думают точно так же. Только молчат, потому что боятся. А я не боюсь. Я — Шубин. Мы в Бархатной книге с такого года, что этот Платонов ещё не родился. Выскочка из глухого Пограничья, варвар с топором — лез бы в свои леса к Бездушным, а он сюда, к порядочным людям…

На Бархатную книгу Шубин ссылался при всяком удобном случае, включая давнишний спор с кузнецом о цене подковы, хотя саму книгу ни разу в жизни не открывал и не вполне представлял, как она выглядит. Рябов как-то интереса ради спросил, на какой странице записан его рода, и Авксентий Мамонтович ответил «на первой», потому что другие страницы в его воображении отсутствовали.

Пелагея молча подливала мужу водки: за двадцать три года брака усвоила, что когда тот заводится «про настоящих дворян», перечить бесполезно. Аркаша кивал с отупелым усердием человека, потерявшего достаток и не имевшего представления, что делать дальше. Рябов соглашался с каждым словом, подливал из собственной фляги и охотно поддакивал.

Никто из троих не понимал масштаба происходящего и не видел, что во Владимирском княжестве не просто «поменялся хозяин», а рушилась вся система, при которой Шубины, Рябовы и тысячи подобных им кормились чужим трудом, путая наследственную привилегию с заслугами. Для Авксентия Мамонтовича мир делился на «наших» и «пришлых», и то, что пришлые оказались расторопнее, трезвее и справедливее, ничего не меняло — они оставались пришлыми, а значит, врагами.

За окном догорал майский закат, и Горюхино мирно засыпало: мужики расходились по избам, скот мычал в хлевах, где-то брехала собака. Боярин допил четвёртую чашку водки, объявил жене, что «так дальше продолжаться не может», и отправился спать, по дороге споткнувшись о порог и набив шишку на лбу.

Новость о том, что Платонов уехал за океан, добралась до Горюхина во вторник, на второй неделе мая.

Привёз её возчик Ермолай, мужик неразговорчивый, но цепкий на слух, который возил солонину из Суздаля, а обратно привозил слухи, ценившиеся в деревне дороже солонины. По словам Ермолая, князь Платонов отбыл за океан с торговой делегацией. Какой конкретно город непонятно, но на другой конец света, путь неблизкий и обратно скоро ждать не стоит.

Авксентий Мамонтович выслушал известие, стоя на крыльце в расстёгнутом камзоле. Помещик щурился от солнца, почёсывал отвисшую, как у бульдога, щёку, и в глазах его, маленьких, упрятанных между мясистыми веками, затеплился огонёк, который при иных обстоятельствах можно было бы принять за мысль.

Хозяин уехал. Далеко и надолго.

Авксентий Мамонтович отпустил Ермолая, зашёл в дом, налил себе квасу и сел думать. Думал он медленно, натужно, как пахотная лошадь тащит плуг по глинозёму, и результаты этого думания были примерно столь же изящны, как борозда после такого плуга.

Очередной ревизор из Владимира должен был нагрянуть в четверг. Молодой чиновник с блокнотом, один из тех, кого рассылал по уездам неутомимый Стремянников, чтоб его волки задрали, и задачей его было «плановое обследование помещичьих хозяйств». Шубин знал, что проверять будут площади, урожайность, количество крестьянских дворов и соблюдение каких-то там новых указов, которых он принципиально не читал.

В четверг утром у ворот усадьбы торчал слуга Фомка — тощий малый с лошадиной физиономией и привычкой шмыгать носом. Рядом переминался кучер, готовый в случае чего подогнать тройку.

Проверяющий подкатил ровно в десять на казённой бричке, один, без охраны, с портфелем под мышкой. Молодой, лет двадцати пяти, в скромном костюме, с чернильным пятном на манжете и прыщом на подбородке. Ничего грозного.

Более сообразительный человек на месте Шубина обратил бы внимание, что чиновник приехал в глухую деревню без единого охранника и нисколько этим не обеспокоен. При Тюфякине такая поездка без вооружённого сопровождения закончилась бы ограбленной бричкой в канаве или выпитым Бздыхами досуха мертвецом, а теперь патрули Стрельцов прочесали дороги настолько основательно, что прыщавый юнец с портфелем добирался до Горюхина как по столичному бульвару. На подобные умственные усилия Авксентий Мамонтович способен не был.

— Барин нездоров, — объявил Фомка, как было велено. — Просили передать: приезжайте на следующей неделе.

Проверяющий помялся, посмотрел на закрытые ворота, потом на Фомку, потом снова на ворота. Вытащил из кармана магофон, подумал, убрал обратно. Пожал плечами и полез в бричку.

Боярин наблюдал из окна второго этажа, спрятавшись за занавеской, как школяр, сбежавший с урока, и сердце его колотилось где-то у горла. Мелкий поступок, если разобраться, ни дерзостью, ни тем более мятежом и не пахло. Барин нездоров, когда помещик нездоров, он не принимает визитёров. Что тут предосудительного?..

Бричка укатила. Шубин выдохнул, отступил от занавески и обнаружил, что ладони у него мокрые.

Реакции он ждал всю пятницу, субботу и воскресенье. Ни магофонного звонка от воеводы, ни грозного письма из Владимира, ни конного нарочного с предписанием — ничего, и от этой тишины помещик к понедельнику ходил по дому, как кот по горячей крыше, то и дело выглядывая в окно: не едут ли за ним.

Никто не ехал. Воевода Суздаля, назначенный администрацией Платонова, зафиксировал инцидент, проверяющий написал рапорт, рапорт лёг на стол вместе с десятками таких же бумаг со всех концов разросшегося княжества, и до одного суздальского помещика, не пустившего на порог мелкого чиновника, никому дела не было: у администрации хватало забот покрупнее.

Авксентий Мамонтович, не знавший ни про завалы на столе воеводы, ни про десятки аналогичных рапортов, истолковал молчание по-своему. Испугались. Поняли, с кем связались. Шубин — не мужик какой-нибудь, а столбовой дворянин, и если столбовой дворянин скажет «нет», никакой безродный чинуша его не принудит! То-то же!

Ободрённый, он решился на второй шаг.

Во вторник Шубин вызвал Фомку и конюха Игната, выдал обоим по старому ружью из отцовского арсенала и отправил на перекрёсток дорог между Горюхино и Березниками — туда, где ещё месяц назад стояла застава.

— Берёте по алтыну с телеги, — растолковал им помещик. — С верховых ничего не берите, а то нарвётесь на кого-нибудь с оружием. С купеческих обозов — по два алтына. Если кто спросит, чья застава, говорите: дорога проходит по земле помещика Шубина и проезд по ней платный.

Фомка шмыгнул носом и отправился выполнять. Игнат, мужик поосновательнее, спросил:

— А ежели из Суздаля приедут?

— Скажешь, что барин распорядился, — ответил Авксентий Мамонтович с уверенностью, которой не ощущал. — Дорога на моей земле. Имею право. И не перечь мне!

Права он не имел. Указ о ликвидации частных застав вышел ещё месяц назад, и Шубин его видел, читал и засунул в нижний ящик комода, под стопку старых газет. Указ — бумага, бумага всё стерпит, а деньги нужны сейчас.

Застава заработала к среде. Первыми через неё проехали трое возчиков с мукой из Суздаля — заплатили по алтыну, не споря, потому что так было при Тюфякине, при батюшке Тюфякина, при дедушке дедушки Тюфякина, и мысль о том, что может быть иначе, в их головах не помещалась. Следом проехал мелкий купчишка с тремя телегами горшков, отдал шесть алтынов и выругался, но негромко. К пятнице через заставу прошло полтора десятка телег, и Фомка притащил Авксентию Мамонтовичу три рубля серебром и горсть медной мелочи.

Шубин пересчитал выручку, спрятал в шкатулку и улыбнулся впервые за несколько недель.

Катастрофа пришла без предупреждения, как и положено катастрофам.

Середина мая. Обыкновенный будний день, ничем не отличимый от сотен предыдущих: купцы торговали, мужики пахали, чиновники строчили бумаги, солдаты стояли на постах, маги поддерживали барьеры и порталы, и мир вращался по накатанной колее, уверенный в собственной прочности, а потом перестал вращаться.