Развод в 43. Не прощу и буду счастлива (СИ) - Спарк Мира - Страница 37

Хмурится и сжимает губы.

Кивает.

— Осознал. Иначе не пришел бы, правильно?

— Допустим.

— Раскаивается в своем поступке, так?

— Наверное.

— Ну как это «наверное», мам! — взрывается Максим. — Я же слышал его! Ну, конечно, раскаивается! Почему ты не можешь в это поверить?

Вера.

Если бы дело было только в вере… Женщины любят обманываться, жаждут этого, даже, порой, не отдавая себе отчет в этом.

И я — не исключение.

Но дело не только в том, верю ли я в раскаяние Володи.

— Считаешь, что ему достаточно попросить прощения и он должен получить его?

Но я не хочу повторения того, что произошло.

И его не будет — потому что я — другая. Обновленная.

Пусть я только начала свой путь, но не сломалась и продолжу расти.

Максим смотрит на меня исподлобья.

А я не могу не поймать себя на эгоистичной мысли, что рада.

Рада тому, что он уже такой взрослый. Был бы малюткой — я бы точно себя винила, что лишаю ребенка отца и детства.

А сейчас… Да, рухнувшая семья — это ужасно, но Максим достаточно взрослый, чтобы справляться с этим горем уже как самостоятельная личность.

— Ну это же папа, мам, — выдавливает он тихое, и на его глазах поблескивают слезы.

Самое сильное оружие против матери — слезы ее ребенка.

Я стремительно подхожу к нему и обнимаю — он высокий парень уже.

Ему приходится согнуться, чтобы упереться лицом в мое плечо.

Глажу по спине, волосам и не собираюсь продолжать этот разговор.

Не собираюсь говорить ему, что я рядом со мной — обновленной, старому Володе не может быть места. Я не хочу совершать прежних ошибок.

А пока… пока я боюсь, что он обречен повторять все снова и снова.

Пусть не сразу — через какое-то время, но…

— Все будет хорошо, сынок, — шепчу, поглаживая. — Все будет хорошо.

Максим прячет заплаканные глаза и уходит в комнату.

Я наливаю чай и сажусь в гостиной перед окном.

Смотрю на темное, в облаках небо и огни города и чувствую, как в душе, где-то в области сердца разливается прохладная спокойная уверенность.

Я все делаю правильно.

Засыпаю с улыбкой и сплю крепко.

А на утро выходит солнце. За ночь подморозило, и иней на тонких ветвях деревьев искрится под солнечными лучами.

Улыбаюсь новому дню и спешу одеваться.

В планах: пробежка, собеседование, а потом поход в зал.

Ледок под подошвами кроссовок похрустывает, а морозный воздух наполняет тело предвкушением чего-то волшебного — как в детстве.

После — горячий душ.

Каждое движение, каждый вздох приносят тихую спокойную радость.

Даже собеседование, которое, кстати, проходит легко и ненавязчиво, кажется правильным шагом в будущее.

Когда я выхожу из фитнес-клуба, усталая и разгоряченная после жесткой тренировки с Натальей, я понимаю, что каждое мгновение моей новой жизни приносит удовольствие

И не собираюсь чувствовать за это вину.

Возвращаюсь домой в своих мыслях и вздрагиваю от голоса:

— Вам понравились цветы?

Антон Николаевич возникает из морозной синевы осеннего вечера.

В коротком темном пальто. Темно-синих брюках и начищенных до блеска туфлях.

Он опять дожидается меня возле подъезда, и… это уже больше похоже на навязчивость, чем на ухаживание.

Непроизвольно сжимаюсь.

Замедляю шаг.

— Да, цветы хорошие. Красивые. Спасибо, но не стоило.

Он шагает мне на перерез.

— А мне кажется стоило, — усмехается.

Глаза опасно сверкают.

Парфюм его сегодня кажется особенно колким, агрессивным.

— Уверяю, что нет, — вежливо улыбаюсь и стараюсь пройти дальше.

— Почему вы так грубы со мной, Вера? Я к вам со всей душой, — в голосе Антона Николаевича едва заметная дрожь.

Он протягивает руку в кожаной перчатке и хватает меня за предплечье.

— Всего лишь ужин. Вот и все, о чем я прошу, — приближается, давит.

Кровь отступает у меня от лица.

Во рту пересыхает.

Его напор, его изменившееся поведение пугают меня.

— Мам, — раздается голос Максима, — привет.

Антон Николаевич еще мгновение смотрит мне в глаза, а потом отпускает руку.

Разворачивается, бросает взгляд на Максима и, не здороваясь идет к машине.

— Мам, все в порядке? Ты домой?

— Да, — улыбка выглядит даже не натянутой, а голос совсем не дрожит. — Идем…

Глава 52

Владимир

Отхожу от двери. Пошатываюсь, как пьяный.

Неужели все?

Неужели я не смогу достучаться до нее?

Делаю несколько шагов. Останавливаюсь — сердце сдавливает вполне ощутимой физической болью.

Душу выворачивает.

Что же я не так сказал?

Растерянность.

Впервые в жизни я не знаю, что делать дальше.

Просто какое-то отупение.

Не могу отпустить ее. Не могу отказаться от нее, от семьи — понимаю это отчетливо, абсолютно ясно, но и… подступиться тоже не могу.

Она не дает мне шанса. Не слышит никаких слов. А я ведь стараюсь быть искренним, делаю первые шаги.

Поднимаю руку, сжимаю пальцы в кулак и с силой разрубаю воздух.

Хочется разломать что-то. Разрушить, раскурочить — выпустить ярость.

Вскидываю голову и ухожу, пока не натворил дел.

Бреду до машины словно во сне. Сажусь за руль. Завожу.

Из динамиков льется какая-то музыка — не слышу и не вижу ничего.

Надо ехать домой к маме. Ужинать как-то, спать ложиться.

Набираться сил и вновь действовать, но… Сейчас я полностью опустошен. Словно полководец, который проиграл генеральное сражение.

Твою мать, и тоскливо-то как! Аж выворачивает наизнанку.

Ну неужели мне всю жизнь расплачиваться за эту дурацкую интрижку? Неужели из-за этой ерунды жизнь пойдет под откос?

Приезжаю к маме, открываю дверь своим ключом.

— Володя? — зовет мама и выходит в прихожую.

В гостиной работает телевизор, теплый свет льется из проема, а мне… мне становится еще более тоскливо.

— Что случилось, сынок?

— Ничего, мам, все нормально.

Всплескивает руками.

— Да на тебе лица нет.

Больше всего не люблю эти мамины глаза — в них жалостливое беспокойство. И это выражение меня с детства пугает — она смотрела также, когда я болел. А я очень не хотел расстраивать маму и всячески старался делать вид, что мне лучше, чем есть.

Годы прошли, а привычка осталась.

— Да ничего, мам. Правда, — прячу глаза.

— Домой ездил?

Ничего-то от нее не скроешь.

Вздыхаю и киваю.

— И что она?

Молчу. Скидываю обувь, вешаю пальто — стараюсь выиграть время.

— Не молчи, сынок.

— Ну а что сказать, мам? Уж, наверное, я бы не с таким лицом пришел, если бы мы нормально поговорили…

Раздражение выплескивается на ни в чем не повинного человека — маму. Она точно не виновата в моих неудачах.

— Что ж она, даже выслушать тебя не хочет?

Молчу.

Не хочу этого разговора. Ничего не хочу. Выпить только.

— Совсем она о семье не думает, — продолжает мама и шлепает на кухню.

Включает свет, ставит тарелку на стол.

Сажусь, взъерошиваю волосы пятерней.

Голова раскалывается и… выть хочется от безнадеги.

— Ну как так можно? Не понимаю, — достает половник и наливает суп. — Семья ведь все-таки…

— Мам, — устало перерываю ее, — давай не будем.

— А что не будем? Что не будем? Разве я не права.

Голова пылает. Обхватываю ладонями пульсирующие виски.

— А я тебе скажу прямо, сынок…

Не надо мне ничего говорить… Мне надо понять, додумать, прочувствовать…

— Гордыня это! Я человек старой закалки. Пожила, людей видела — гордыня это как есть. Разве я не права?

Не хочу даже отвечать…

— Нет, мам, — неожиданно сам для себя произношу, — не права.

Мама замирает с половником в руке. Оборачивается.

— Это… это... — не могу выразить словами то, что чувствую. — Это, мам, не гордыня и не обида.

— Да как ты можешь так говорить сынок! — капли супа разлетаются по кухне незамеченными. — Ты оступился, ты мужчина. А она — женщина. Это женская мудрость и умение — семью хранить. Мужа беречь, а она что? Чай, не девочка — соображение должно быть…