Нулевой брак (СИ) - Колючий Александр - Страница 11

Я сел на диване и оглядел свое пристанище. Вчерашний азарт инженера, проснувшийся в цеху, теперь требовал порядка и здесь. Нельзя настраиваться на ювелирную сборку пятисотой серии, сидя посреди свалки.

— Начнем дезинфекцию, — прохрипел я.

Уборка превратилась в технологический процесс. Сначала я методично выгреб из углов «кладбище» пустых бутылок с этикетками «Старый лекарь» и горы окурков, скопившиеся на столе среди грязных кружек. Все это отправилось в мусоропровод. Затем я содрал засаленные шторы — в комнату хлынул свет, обнажая слои пыли и жирного налета.

Я нашел в кладовке старое ведро, обрывок ветоши и начал вычищать стол. Скреб долго, пока обшарпанная поверхность не перестала липнуть к рукам. Это была «инженерная гигиена»: порядок на рабочем месте — порядок в голове. Даже мутное, засиженное мухами зеркало в прихожей сдалось под напором мокрой тряпки. Теперь из него на меня смотрел мужик с жестким взглядом, который больше не напоминал побитую собаку.

Закончив, я сел за чистый стол и выложил на него все свои активы. Две сотенные купюры — остаток от пяти сотен дяди Коли после покупки «цешки» и паяльника на барахолке. Семьсот рублей премии от Петровича пока существовали только в виде размашистой подписи в ведомости, до кассы они дойдут не раньше понедельника.

Двести рублей.

Я прикрыл глаза, прикидывая цены. Хлеб, пачка самых дешевых макарон, может, кусок маргарина. До понедельника протянуть можно, но к началу смены я буду похож на привидение. А мне нужны твердые руки. Пятисотая серия ошибок не прощает, там момент затяжки нужно чувствовать кончиками пальцев.

В животе снова тоскливо заныло. Организм молодого Кузнецова явно намекал, что на одном инженерном энтузиазме далеко не уедешь.

Телефон, лежавший на краю стола рядом с мультиметром Ц4352, ожил, завибрировав всем корпусом. На экране высветилось: «Петрович».

— Слушаю, — я нажал кнопку приема.

— Не спишь, мастер? — в трубке раздался знакомый тяжелый бас начальника цеха. — Слушай, Кузнецов, я тут мясо замариновал, баню собираюсь затопить на даче. Собирайся, заеду за тобой через час на своем «старичке». Есть разговор… не телефонный. Перетрем кое-что по понедельнику.

Я посмотрел на свои две купюры, на чистый стол и на пустую кастрюлю на плите.

— Буду готов, Петрович. Жду.

Ровно через час под окнами надсадно чихнул и затарахтел мотор. Я выглянул во двор: приземистый, выцветший до цвета сухой глины «Москвич» Петровича замер у самого подъезда. Машина была ровесницей завода, но по звуку двигателя чувствовалось — за ней следят лучше, чем за иными новыми.

Я накинул олимпийку, еще раз проверил запертую дверь и спустился вниз. Стоило мне открыть дверцу, как в нос ударил густой, родной запах: смесь бензина, старого кожзама и табака «Прима». Петрович, в своей неизменной кепке, обеими руками держался за руль, будто усмирял строптивого жеребца.

— Опа… — он окинул меня взглядом снизу вверх. — Кузнецов, ты ли это? Рубашка чистая, морда… хм, лица — трезвая. Ты чего, в свидетели Иеговы записался или реально решил человеком стать?.

— Решил, что так выгоднее, Петрович, — я сел на переднее сиденье, которое жалобно скрипнуло пружинами. — Поехали.

Машина дернулась и медленно покатилась прочь из рабочего гетто. Город за окном плавился в субботнем зное, но в открытые форточки врывался хоть какой-то ветер. Мы миновали промзону, оставив позади серые заборы «Металлурга», и вырулили на трассу в сторону дачного массива.

Петрович долго молчал, сосредоточенно объезжая выбоины. Наконец, когда за окном потянулись сосны, он заговорил, не поворачивая головы:

— Видел я вчера у ворот твой расчет с Костяном. Понял теперь, зачем ты мне нож к горлу приставлял с этой десяткой. Но ты вот что скажи: отдал всё, что в кассе получил?

— Всё до копейки, Петрович. Даже резинку банковскую ему оставил. Только это не финал. Там еще полтинник висит, так что мне расслабляться некогда.

Начальник цеха тяжело вздохнул и крепче сжал руль.

— Пятьдесят… Мать честная. На одних «особо важных работах» ты столько за неделю не поднимешь.

Я смотрел на пролетающие мимо пыльные тополя, прокручивая в голове вчерашний финал смены.

— Слушай, Петрович, — я повернулся к нему. — Вчера, как Костян уехал, к остановке черный «Патриот» подкатил. Наглухо тонированный. Постоял пару минут, будто сканировал меня, и сорвался. Что за танк? Кто на нем катается?

Петрович заметно напрягся.

— «Патриот», говоришь? С тонировкой? — начальник цеха тяжело вздохнул и покосился в зеркало заднего вида. — Это Самохин и есть. Личная его «колесница». Он на ней по заводу как тень бродит.

— Главный технолог на таком броневике? — я приподнял бровь. — Не жирно для заводского спеца?

— Самохин у нас не просто спец, Лёха, — Петрович понизил голос, хотя в пустой машине нас никто не мог слышать. — Он из тех, кто под себя всё подмял. Говорят, у него связи наверху такие, что директора за руку здороваются. Видать, ты ему вчера реально кость в горле вставил, раз он лично поехал смотреть, как тебя коллекторы прессуют. Оценивает, насколько живучий «таракан» ему достался.

— Присматривается, значит, — пробормотал я.

— Ты с ним аккуратнее, Кузнецов. Самохин не Костян. Он ломает не пальцы, а сразу жизнь. И делает это по всем правилам, с печатями и подписями.

Мы свернули с трассы на проселочную дорогу. Пыль из-под колес повалила густым облаком, скрывая за нами панораму Энска-4. Контуры заводских труб окончательно растворились в мареве, а впереди замаячили зеленые крыши дачного массива «Вишенка».

Дачный массив «Вишенка» встретил нас тишиной, прерываемой лишь ленивым лаем собак и стрекотом кузнечиков. «Москвич» Петровича, подпрыгивая на ухабах, остановился у ворот с облупившейся синей краской. За забором виднелся аккуратный домик, утопающий в зелени яблонь, и парник, блестевший на солнце свежим поликарбонатом.

— Выгружайся, — скомандовал Петрович, заглушая мотор. — Чего замер? Хватай сумку из багажника, там мясо. А я пока делом займусь.

Пока я вдыхал свежий воздух, Петрович первым делом направился к небольшому срубу в углу участка.

— Сначала — огонь в каменку, — бросил он через плечо. — Баня — дело долгое, пока прогорит, пока выстоится, как раз и пообедать успеем, и переварить. Если сейчас не закинуть, к ночи только согреется.

Я занялся огнем. Работа руками успокаивала. Вскоре в мангале весело затрещали сухие березовые поленья, а по участку поплыл первый, самый сладкий дым. Петрович тем временем метался между грядками и верандой: притащил миску со свежими огурцами и редиской, которые тут же обмыл из шланга, крупно нарезал буханку серого хлеба и вывалил на блюдо гору маринованного мяса.

Когда первые шампуры легли на угли, запах жареного свиного бока и лука ударил в нос так мощно, что у меня потемнело в глазах. Желудок, пустой со вчерашнего вечера, выдал такой спазм, что пришлось опереться о край стола.

— Терпи, мастер, — Петрович по-доброму усмехнулся, ловко переворачивая мясо. — Сейчас подкрепишься. Вижу же, что ты на одних нервах вчера держался.

Минут через сорок, когда мясо дошло до готовности, а баня уже вовсю гудела, обдавая участок жаром, мы наконец осели на веранде. По центру стола дымилась гора золотистого шашлыка. Петрович потянулся было под стол, извлек запотевшую бутылку водки и два граненых стакана.

— Ну, Кузнецов… за то, чтобы в понедельник рука не дрогнула? — он вопросительно посмотрел на меня, занеся руку над пробкой.

Я посмотрел на прозрачную жидкость, вспоминая погром в своей комнате и тени в зеркале.

— Убирай, Петрович, — я покачал головой и подвинул к себе кружку. — Давай лучше кваса. Мне в понедельник голова нужна светлая, а не «после вчерашнего». На пятисотую серию с туманом в мозгах соваться — себе дороже.

Петрович замер. Он долго и пристально вглядывался в мое лицо, будто проверял клеймо на детали. Потом молча спрятал бутылку обратно в ящик и достал из холодильника тяжелый кувшин.