Позывной: "Дагдар" (СИ) - Март Артём - Страница 16

Он выпустил дым в потолок, посмотрел, как тот тает.

— А Чеботарёв, хоть и не мой прямой начальник был, работал тогда в отряде, в отделе агитпропа, написал за меня объяснительную. Ну, по старой памяти. Всё ж однокашники. Он чуть раньше меня, на год, выпустился. Ну и своё имя подставил. Написал, что климат там тяжёлый, что бойцы по двое суток в нарядах, что вины моей нет. Что я, наоборот, всё делал, чтобы помочь парню. Короче, отмазал меня.

Зайцев вздохнул.

— Ну и вот так судьба распорядилась, что оказались мы с ним, в конце концов, в одной мангруппе, — добавил он.

Потом замбой снова замолчал. Даже, казалось бы, забыл про папиросу, на конце которой уже появился солидный струп пепла.

— Я ему после того раза обязан, Саня. Понимаешь? — Зайцев посмотрел на меня в упор. — Теперь мой черёд. Если его снимут, уйду вместе с ним. Коршунов тоже. Мы решили.

Я тяжело вздохнул. Взял характеристики. Если в первый раз я только пробежал глазами первые строки обеих, то теперь дочитал обе до конца. Читал внимательнее, вникая в каждую строчку.

«Своевременно принял меры по усилению охраны объекта».

Неправда. Какие меры? Он сидел на КП и пил, пока мы там под пулями лежали.

«Проявил инициативу в организации поисковой группы».

Неправда. Это Зайцев организовал. И я.

«Лично контролировал ход операции».

Неправда. Он вообще не выходил из КП. Даже когда мы запросили поддержку, он просто дал добро по рации.

Я отложил бумаги. Посмотрел на Зайцева. Он ждал, затаив дыхание. Я видел, как дёргается его кадык.

— Ты понимаешь, что здесь написано? — спросил я спокойно. — Ты тут не просто приукрасил. Это враньё. И если особисты начнут проверять, а они начнут, они всё это вскроют за полдня. Достаточно будет просто журнал глянуть. Там всё: и количество бойцов в нарядах, без всякого усиления. И пайки, как для обычной службы. Групповое оружие только у мобильного поста на дороге да ещё на «Барсуке». Как всегда было. По документам всё это не бьётся.

Зайцев дёрнулся, хотел что-то сказать, но я не дал.

— И тогда под раздачу попадёт не только Чеботарёв, но весь командный состав заставы. А может быть, и остальные, кто за конвоем ездил — Пихта, Штык, Кочубей, все, кого ты сюда вписал как свидетелей его «героизма». Они начнут их дёргать, допрашивать, путать в показаниях. И кто-то обязательно сломается. А кто-то просто скажет правду, потому что правду скрыть невозможно.

Зайцев молчал. Смотрел в стол. Рука его, сжимавшая папиросу, мелко дрожала.

— На что ты рассчитываешь, Вадим? — спросил я. — На «авось»?

Он шумно выдохнул. Кашлянул. Заговорил торопливо, нервно чеканя слова:

— Особисты будут заняты Гороховым. И твоим делом. Ты думаешь, им сейчас до Чеботарёва? Если они увидят, что командный состав выступает единым фронтом, они могут не копать глубоко. Ну кого они снимут? Всех сразу? Это ж целую заставу без командного состава оставят. Не пойдут на такое. Не станут рисковать.

— Рискнут, — сказал я. — Ещё как рискнут. Для отчётности, для галочки, для того чтобы показать, какие они принципиальные. И ты им сейчас даёшь ровно то, чего они ждут, — показательный процесс. Раскрыть несложно, а дело будет громким. То что надо, чтобы продемонстрировать результаты службы. И если Чеботарёв написал рапорт с признанием, они его закопают. А заодно и всех, кто с ним заодно.

Зайцев молчал. Я видел, как он борется сам с собой. Как в нём сталкиваются долг перед другом и холодный расчёт.

— Я не подпишу это, Вадим, — сказал я. — Чеботарёв закопал себя сам. Своими действиями. А этими…

Я стукнул по листам пальцами.

— Этими ты закапываешь себя и добряка Коршунова впридачу.

— Мы друг друга не бросаем, — покачал головой Зайцев. — Своих не бросаем, Саня.

— Не бросаем, — кивнул я, — но если мне придётся выбирать: спасти одного или десяток, я выберу десяток. Для меня несколько жизней всегда дороже, чем одна, даже если этот человек когда-то спас тебя. Я понимаю твой долг перед Чеботарёвым. Уважаю. Но подставлять остальных не стану.

— А как же Каста-Дуван? — нахмурился Зайцев и затушил недокуренную папиросу о край моего стола. — Я слыхал истории. Ты там потащил весь взвод вытаскивать одного бойца. И ничего. Друга своего спасал. С заставы. И ничего? А тут моему другу помощь нужна.

— Канджиев угодил к душманам не по собственной глупости, Ефим, — покачал я головой. — Он выполнял приказ. Его отделение помогало нашему разведвзводу продвинуться в глубь ущелья. Если бы мы не пришли тогда на перевал, если бы мы не привлекли к себе внимание духов, он не попал бы в беду.

— И всё равно…

— А знаешь, кто взял его в плен тогда? — перебил я Зайцева.

Тот замолчал, лишь приоткрыв рот.

— Человек, чьей основной задачей было убить меня, Вадим. Убить, потому что я впутался в одну неприятную историю с «Пересмешником». Может, слышал?

Замбой по-прежнему молчал. Только теперь поджал губы.

— Алим Канджиев попал в беду из-за меня, — проговорил я, — выполняя свой долг, как полагается. Он не трусил, не закатывал истерик. Просто служил. И в том, что его взяли, собственной вины Канджиева не было.

— Можно подумать, при других обстоятельствах ты бы не стал его спасать, — поморщился Зайцев.

— Разница не в обстоятельствах, — возразил я. — Разница в том, что Канджиев — просто солдат, выполнявший свой долг. А Чеботарёв — офицер. С него только за звание спрос больше. Уже не говоря о том, что он, как начальник заставы, своего долга не выполнил.

Замбой поднял голову. В глазах его мелькнули обида, злость, разочарование. Но он смолчал. Только спросил тихо:

— То есть ты отказываешься?

— Согласиться, Вадим, значит подставить и Чеботарёва, и вас. Да. Я отказываюсь.

Зайцев нахмурился.

— И что? И что ты предлагаешь в таком случае? — раздражённо, почти сквозь зубы, прошипел замбой. — Бросить его? Оставить на произвол судьбы? Пускай сам разбирается с особистами, да? Один? Это, по-твоему, товарищество?

— А по-твоему, товарищество — это подлог и махинации с бумажками? — поморщился я.

— Саня, — замбой подался вперёд, — что-то нужно делать. Хоть что-то. И я делаю что могу. Понимаешь? Я его не брошу.

— Вадик, — я вздохнул. — Он наделал глупостей. Если ты попытаешься выручить его таким образом, в лучшем случае притянут не только его, но и тебя с замполитом. За лжесвидетельство.

— А в худшем?

— А в худшем, — я заглянул Зайцеву в глаза, — у тебя всё получится. По какой-то неведомой причине особисты посмотрят на ситуацию сквозь пальцы, и Чеботарёв выйдет сухим из воды. И ничему не научится. Скажи мне, что будет, если его поставят командовать новыми людьми? Наделает ли он и там таких же ошибок? Погибнут ли и там из-за него бойцы? Как ты считаешь?

Зайцев молчал. Смотрел на свои характеристики. Потом поднял взгляд на меня.

— А если он попадёт под трибунал, Саня? Если ему вменят статью?

— Тогда он по-настоящему возьмёт на себя ответственность за то, что сделал. И за то, чего не сделал.

Теперь Зайцев молчал долго. Очень долго. Теребил листок одной из своих характеристик. Потом, наконец, сказал:

— Это жестоко, Саня.

— Мы на войне. Тут везде жестокость.

Зайцев совсем поник. Принялся медленно собирать свои бумажки. Постучал торцом листков о мой стол, чтобы выровнять их. Когда уже собирался убрать их в планшет, вдруг взглянул на меня.

— И что же мне делать? Что нам делать? Так и оставить его? Одного? Просто сидеть и смотреть, как Сеню судят?

— Мы можем не лгать, Вадим, — выдержал я его взгляд. — Я сказал это ему, скажу и тебе: он не плохой человек. И не пропащий. Не только одно дерьмо делал во время своей службы здесь. Ведь так?

— Ну… Так… — Зайцев опустил взгляд. Шмыгнул носом и утёр его.

— Об этом и напишем. Без лжи. Без прикрас. Как есть.

— Напишем? — повременив немного, спросил Зайцев. — Так… Так ты согласен?

— Да, — я кивнул. — При условии, если вы с Коршуновым перепишете ваши характеристики и уберёте оттуда всю брехню. Тогда да. Я поручусь за него в том, в чём можно поручиться по-настоящему.