Его прощальный поклон - Конан Дойль Артур - Страница 6

Говорю вам – и ручаюсь за каждое слово, – с той минуты я уже не управлял собой, и всё, что было потом, расплылось в смутном сне. С тех пор я беспробудно пил, и всё это изрядно помутило мой рассудок. Сейчас в голове что-то стучит, словно молот, но в то утро мне казалось, будто целая Ниагара грохочет и ревёт у меня в ушах.

Я кинулся за кебом. В руке у меня была тяжёлая дубовая трость, и, клянусь, с самого начала я кипел от ярости; но, пока бежал, решил хитрить и притормозил, чтобы наблюдать за ними, не выдавая себя. Вскоре они остановились у станции. Возле кассы толпился народ, и я смог подобраться почти вплотную, оставаясь незаметным. Они купили билеты до Нью-Брайтона, я взял туда же, но на три вагона позади. Как только поезд прибыл, они пошли вдоль набережной, а я не отходил от них дальше сотни ярдов. Наконец, я увидел, как они взяли лодку и отправились кататься на вёслах: день стоял невыносимо жаркий, и, конечно, они подумали, что на воде будет прохладнее.

Казалось, их поднесли мне на блюдце. Стоял небольшой туман, и видно было не дальше сотни ярдов. Я прыгнул в лодку и погрёб вслед за ними. Виднелись лишь размытые очертания их лодки, но шли они почти с той же скоростью и, должно быть, отошли уже на добрую милю от берега, когда я их настиг. Туман, словно вуаль, окутывала нас со всех сторон, и мы трое оказались в самом его сердце. Боже мой, никогда не забуду их лиц, когда они увидели, кто сидит в приближающейся к ним лодке! Она завопила. Он сыпал проклятьями, словно обезумевший, и пытался ударить меня веслом – он увидел смерть в моих глазах. Я увернулся и ударил его тростью, проломив ему череп, как яйцо. Быть может, я пощадил бы её – даже при всём том помрачении, что владело мной, – но она потянулась к нему, обвив его руками, и закричала: «Алек!» Я снова ударил, и она рухнула рядом с ним. Я словно стал диким животным, вкусившим кровь. Если бы Сара была там, клянусь, она бы легла рядом с ними. Я вытащил нож – но… довольно. Я сказал достаточно. Меня охватило какое-то звериное злорадство при мысли о том, что почувствует Сара, увидев, к чему привели её козни. Потом я связал тела в лодке, пробил дно и стоял, глядя, как они уходят под воду. Я прекрасно знал, что подумает хозяин лодки: они сбились с пути в тумане и их унесло в открытое море. Я привёл себя в порядок, вернулся на берег и поднялся на судно, и ни одна живая душа не ведала, что произошло. Той ночью я подготовил посылку для Сары Кушинг и на следующий день отправил её из Белфаста.

Вот и вся правда. Вешайте меня, делайте со мной что хотите – но кары суровей, чем эта, мне уже не видать: я наказан сполна. Стоит мне сомкнуть глаза – и я снова вижу эти два лица, уставившихся на меня так же, как они смотрели тогда, когда моя лодка показалась из тумана. Я прикончил их сразу; они же убивают меня постепенно. Ещё одна такая ночь – и до утра я либо сойду с ума, либо умру. Вы ведь не посадите меня одного в камеру, сэр? Умоляю, не делайте этого… И пусть в самый страшный час с вами обойдутся так же, как вы обходитесь со мной сейчас».

– Какой в этом смысл, Ватсон? – мрачно сказал Холмс, отложив бумагу. – Ради чего замыкается этот круг страдания, насилия и страха? Он должен вести к чему-то – иначе выходит, что нашим миром правит случай, а это немыслимо. Но к чему же? Вот она, великая и вечная загадка, перед которой человеческий разум остаётся всё таким же бессильным.

Приключение «Красного Круга»

– Ну-с, миссис Уоррен, не вижу, что у вас есть особый повод беспокоиться, и не понимаю, с какой стати я, чье время имеет некоторую ценность, должен вмешиваться в это дело. Право же, мне есть чем заняться.

Так сказал Шерлок Холмс и вернулся к толстой тетради, в которой размещал и индексировал сведения о своих недавних делах.

Однако квартирная хозяйка была с избытком наделена упорством и хитростью, свойственными ее полу, и твердо стояла на своем.

– В прошлом году вы уладили дело одного моего жильца, – сказала она. – Мистера Фэрдейла Хоббса.

– А, да! Очень простое.

– Да он-то только про то и говорил – про вашу доброту и как вы осветили мрак. Вот мне и припомнились его слова, как меня саму одолели сомнения и мрак. Я знаю, вы бы его осветили, если бы захотели.

Тщеславность иногда делала Холмса уступчивым, как, надо отдать ему справедливость, и его доброта. Две эти силы понудили его отложить со вздохом липкую от клея кисточку и отодвинуть кресло назад.

– Ну, что же, миссис Уоррен, расскажите, что вас тревожит. Вы, полагаю, не против табачного дыма? Благодарю вас. Ватсон, спички! Как я понял, вас тревожит, что ваш новый жилец никуда не выходит из своих комнат и вы вообще его не видите. Ну так, миссис Уоррен, будь вашим жильцом я, вы очень часто меня неделями бы не видели.

– Оно конечно, сэр, да только тут совсем другое. Я боюсь, мистер Холмс, ночами не сплю от страха. Слышать его быстрые шаги то туда, то сюда с раннего утра до поздней ночи и ни разочка его не увидеть – у меня сил нет терпеть. Мой муж нервничает не хуже меня, только он ведь весь день отсутствует на своей работе, а у меня никакой передышки нет. Из-за чего он прячется? Что он натворил? Я ж в доме совсем с ним одна, если не считать девушки, и тут никакие нервы не выдержат.

Холмс наклонился и положил тонкие длинные пальцы на ее плечо. Он обладал почти гипнотической силой утешать, если считал нужным. Испуг исчез из ее глаз, а расстроенное лицо вновь обрело обычное благодушие. Она села в кресло, на которое он указал.

– Если я займусь этим, мне необходимо знать все подробности, – сказал он. – Не торопитесь, подумайте. Малейший пустяк может оказаться наиважнейшим. Вы говорите, что он пришел к вам десять дней назад и заплатил за две недели вперед, включая стол?

– Спросил про мои условия, сэр. Я сказала: пятьдесят шиллингов в неделю. У меня на верхнем этаже есть обособленная маленькая гостиная и спальня со всем прочим.

– Ну, и?

– Он сказал: «Я буду платить вам пять фунтов в неделю, но на своих условиях». Я женщина небогатая, сэр, а мистер Уоррен зарабатывает мало, и деньги для меня очень даже важны. Он достал десятифунтовую бумажку и протянул ее мне: «Вы сможете получать столько же каждые две недели долгое время, если будете соблюдать мои условия. Если вы не согласны, то разговор окончен».

– В чем заключались эти условия?

– Ну, чтоб у него был ключ от входной двери. Да это ничего. Жильцы часто их берут. И еще чтобы никто к нему не входил и чтоб его ни по какой причине не беспокоили.

– Но ведь ничего необычного в этом нет?

– Если в меру, сэр. Только это уж сверх всякой меры. Он живет у нас уже десять дней, а ни мистер Уоррен, ни я, ни девушка ни разу его не видели. Слышим эти его быстрые шаги туда-сюда, туда-сюда, ночью, утром и весь день напролет, но если не считать первого вечера, он ни разу из дома не выходил.

– А, так, значит, в первый вечер он уходил?

– Да, сэр, и вернулся очень поздно, когда мы все уже спать легли. Когда он снял комнаты, он меня об этом предупредил, попросил, чтоб я дверь на засов не запирала. Я слышала, как он поднимался по лестнице уже после полуночи.

– Но как же он ест?

– Он особо потребовал, чтоб мы всегда, когда он позвонит, оставляли бы еду на стуле у его двери. А потом он опять звонит, и мы забираем посуду с того же стула. Если ему что-нибудь требуется, он печатными буквами пишет это на листке бумаги и оставляет на стуле.

– Печатными буквами?

– Да, сэр, печатными буквами карандашом. Одно слово, и только. Вот я захватила показать вам – МЫЛО. Вот еще – СПИЧКА. А этот он оставил в первое утро – «ДЕЙЛИ ГАЗЕТТ». Эту газету я каждое утро кладу рядом с его завтраком.

– Боже мой, Ватсон, – сказал Холмс, с большим любопытством глядя на листки, которые вручила ему квартирная хозяйка, – это, бесспорно, крайне необычно. Затворничество я могу понять, но почему печатные буквы? Это же такой утомительный процесс! Почему не писать? На что это указывает, Ватсон?