Его прощальный поклон - Конан Дойль Артур - Страница 5

– Хм! В самом деле, расследование оказалось на удивление лёгким, – заметил Холмс, поднимая взгляд на меня. – Хотя, думаю, когда Лестрейд впервые привлёк нас к делу… вряд ли оно показалось ему таким.

Однако давайте посмотрим, что скажет сам Джим Браунер. Вот его показания, данные инспектору Монтгомери в полицейском участке Шедвелла, и в этом их преимущество – они приведены дословно.

«Мне есть что сказать? Да, есть. И чертовски много. Пора выложить всё начистоту. Вешайте меня или отпускайте – мне плевать, что вы сделаете. Говорю вам: с той минуты, как я это сделал, я не сомкнул глаз ни на миг – и не верю, что сомкну их когда-нибудь снова, пока не перейду туда, где нет ни сна, ни яви. Их лица преследуют меня. Они не оставляют меня ни на минуту. Он смотрит хмуро, зловещим взглядом, а на её лице – какое-то изумление. Ах, бедная овечка! Как она могла не ужаснуться, когда прочла смерть на лице, что прежде почти всегда смотрело на неё с любовью.

Во всём виновата Сара, и да падёт на неё проклятие конченого человека, да отравит оно её кровь гниением!

Я не для того говорю всё это, чтобы оправдаться. Я знаю: я снова запил – как скотина, какой я и был. Но она бы меня простила; она держалась бы за меня, как канат за кнехт, – если бы та женщина не осквернила порог нашего дома. Сара Кушинг любила меня – вот корень всей этой истории, – любила до тех пор, пока вся её любовь не обернулась ядовитой ненавистью, когда она поняла, что ни её душа, ни тело не стоят и следа в грязи моей жены.

Всего было три сестры. Старшая была просто хорошей женщиной, вторая – настоящим дьяволом, а третья – ангелом. Саре было тридцать три, а Мэри – двадцать девять, когда я женился. Мы были счастливы настолько, насколько длинным казался первый день нашей совместной жизни, и во всём Ливерпуле не найти было женщины лучше моей Мэри. А потом мы пригласили Сару к себе на неделю… неделя растянулась на месяц, и постепенно она словно стала частью нашей семьи. В то время я ходил в трезвенниках, мы откладывали понемногу – жизнь била ключом. Боже мой… кто бы мог подумать, что всё дойдёт до этого? Кто мог такое вообразить?!

Я часто проводил выходные дома, а иногда, если корабль задерживался из-за груза, мне выпадала целая неделя – и за это время мне приходилось часто видеть свояченицу Сару. Она была высокой, стройной женщиной, с тёмными волосами, живой и пылкой натурой, гордо держала голову, а глаза её сверкали, будто из кремня сыпались искры. Но когда крошка Мэри была рядом, видит Бог, о другой я ни разу не помышлял. Порой мне казалось, что ей нравится оставаться наедине со мной или упрашивать меня пойти с ней на прогулку, но я никогда не придавал этому значения. Но как-то вечером меня озарило. Вернувшись с корабля, я застал дома Сару – Мэри куда-то вышла.

– Где Мэри? – спросил я.

– А, ушла платить по каким-то счетам, – ответила она.

В нетерпении я стал расхаживать по комнате взад-вперед.

– Неужто ты и пяти минут не можешь побыть счастливым без Мэри, Джим? – сказала она. – Невелика же мне честь, если тебе и столь малое время трудно довольствоваться моим обществом.

– Да полно тебе, милая, – сказал я, добродушно протягивая к ней руку; но она тотчас же схватила её своими горящими, словно охваченными лихорадочным жаром ладонями. Я взглянул ей в глаза – и понял всё. Слова были ни к чему. Я нахмурился и отдёрнул руку. Какое-то время она молча стояла рядом, затем подняла ладонь и хлопнула меня по плечу.

– Все тот же верный Джим! – сказала она и, насмешливо хмыкнув, выскочила вон.

С этих пор Сара возненавидела меня всей душой и всем сердцем – а уж ненавидеть она умела. Каким слепым идиотом я был, позволяя ей и дальше жить с нами! Мэри я ни слова не сказал – знал, что это её ранит ещё сильнее.

Поначалу всё шло почти по-старому, но со временем я стал замечать, что в Мэри что-то изменилось. Она всегда была такой доверчивой и чистой, а теперь вдруг стала странноватой и недоверчивой: всё допытывалась, где я был, чем занимался, от кого приходят письма, что у меня в карманах – и ещё тысяча таких же пустяков. С каждым днём она становилась всё более чудаковатой и раздражительной, и между нами вспыхивали ссоры на ровном месте. Я был в полном замешательстве. Сара стала избегать меня, зато с Мэри она была неразлучна. Теперь я вижу, как она незаметно плела свои сети, строила козни и отравляла разум моей жены, настраивая ее против меня, но тогда я был слеп, словно крот, и совершенно не понимал, что происходит. Потом я сорвал с себя значок трезвенника и снова запил – хотя, думаю, не случилось бы этого, останься Мэри прежней. У неё появился повод питать ко мне отвращение, и пропасть между нами росла день ото дня. А затем появился Алек Фэрбэрн – и всё стало в сто раз хуже. Поначалу он заходил к нам, чтобы увидеться с Сарой, но вскоре стал навещать нас обоих: это был пробивной человек, который умел находить друзей везде, куда бы ни ступил. Этот малый был лихим, чванливым курчавым пижоном, объехавшим полмира и умевшим увлекательно рассказать обо всём, что видел. Интересный собеседник, бесспорно, с поразительно учтивыми для матроса манерами: должно быть, когда-то он куда больше времени проводил на юте, чем на баке. В течение месяца он постоянно забегал к нам, но у меня и в мыслях не было, что из его тонких, скользких уловок может вырасти что-то зловещее. И вот, наконец, что-то заставило меня насторожиться, и с того дня я больше не находил покоя.

Да и был это всего лишь пустяк. Я совершенно неожиданно вошел в гостиную и, едва переступив порог, заметил, как лицо жены озарилось приветливым светом. Но узнав, кто перед ней, свет погас, и она отвернулась с разочарованным взглядом. Для меня этого было достаточно. Единственным человеком, чьи шаги она могла принять за мои, был Алек Фэрбэрн. Попадись он мне тогда на глаза – я бы убил его: я всегда становлюсь безумцем, когда теряю самообладание. Мэри увидела в моих глазах дьявольский свет и кинулась вперед, вцепившись в мой рукав.

– Не надо, Джим, не надо!

– Где Сара?

– На кухне…

– Сара, – сказал я, войдя, – этот человек, Фэрбэрн, больше не переступит порог моего дома.

– Почему это? – спросила она.

– Это приказ.

– Ах вот как! – сказала она. – Раз мои друзья для этого дома недостаточно хороши – так, выходит, и я сама для него не гожусь.

– Делай как знаешь, – ответил я, – но если Фэрбэрн ещё раз сунется сюда, я пришлю тебе на память одно из его ушей.

Думаю, мой вид её напугал: она не издала ни звука – и в тот же вечер покинула дом.

Что ж, теперь я не знаю, было ли это чистое дьявольство с её стороны, или она думала, что, подбивая мою жену на дурные поступки, сумеет настроить меня против неё.

Так или иначе, она сняла дом всего в двух улицах отсюда и стала сдавать комнаты матросам. Фэрбэрн часто наведывался к ней, и Мэри приходила туда пить чай с сестрой и с ним. Не знаю, как часто она там бывала, но однажды я подкараулил её и, вломившись в дверь, увидел, как Фэрбэрн перемахнул через стену сада за домом и удрал, как самый трусливый сукин сын, каким он и являлся. Я поклялся жене, что убью Фэрбэрна, если ещё раз застану его рядом с ней, и увёл её с собой – рыдающую, дрожащую и белую как полотно. Между нами не осталось и следа прежней любви. Я видел, что она ненавидит меня и боится, а когда эта мысль гнала меня к бутылке, к ненависти прибавлялось и презрение.

Так Сара убедилась, что в Ливерпуле ей не прокормиться, и, как я понимаю, вернулась жить к своей сестре в Кройдон, а дома всё тянулось своим чередом. А потом настала эта последняя неделя – и с ней пришли страдание и гибель.

Вот как всё было. Мы вышли в море на «Мэй Дэй» в семидневный круговой рейс, но одна бочка сорвалась с креплений и повредила обшивку, так что нам пришлось вернуться в порт на двенадцать часов. Я сошёл с судна и пошёл домой, думая о том, какой сюрприз ждёт мою жену, надеясь, что она обрадуется, увидев меня так рано. С этой мыслью я свернул на свою улицу и заметил мимо проезжающий кеб – а в нём была она, рядом с Фэрбэрном; они болтали и смеялись, не замечая меня, тогда как я стоял и смотрел им вслед с тротуара.