Проклятый Врач. Том I (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 71

Она дёрнула плечом. Рывок. И вот уже костяной скальпель, проросший прямо из лопатки, свистит у моего носа. Снова уход вниз, грязный перекат через плечо. Правый бок взвыл от злости — то самое сломанное ребро решило напомнить, что я не терминатор. Но было не до нежностей.

Система в глазах сошла с ума. Она больше не висела тихой полупрозрачной плашкой. Она пульсировала, сканировала, выплёвывая данные прямо поверх искажённого лица Вики. Красные линии, зелёные цифры, маркеры уязвимостей. Я смотрел на живую компьютерную томограмму.

ВНИМАНИЕ! АНАТОМИЧЕСКИЙ СКАН ЗАВЕРШЁН

ОБНАРУЖЕНЫ КРИТИЧЕСКИЕ СБРОИ БИОМЕХАНИКИ

СЛАБАЯ ЗОНА: ЛЕВАЯ ВИСОЧНАЯ АРТЕРИЯ

ВЫЯВЛЕНА АНОМАЛИЯ В 4-М ШЕЙНОМ ПОЗВОНКЕ (СИНДРОМ СДАВЛЕНИЯ)

ТИП УЯЗВИМОСТИ: НЕЙРОГЕННЫЙ / МЕХАНИЧЕСКИЙ

Четвёртый шейный позвонок. С4. Мой мозг мгновенно подхватил диагноз. Разрыв на уровне С4 — это квадриплегия. Полный паралич. Диафрагма отмирает, лёгкие отключаются, тело превращается в овощ. И неважно, какая аномальная дрянь раздувает её мышцы. Экзоскелет из костей крепится к старому, человеческому каркасу. Уничтожь стержень — и вся конструкция рухнет. Я не убью её. Я просто нажму на рубильник.

— Давай, зайка, — я выпрямился, тяжело дыша. Левая рука висела вдоль тела, сочась тем самым мрачным чёрным светом. Пальцы онемели, превратившись в чугунные болванки, но я чувствовал их убийственный вес. — Покажи мне свою анатомию.

Вика взвыла. Моим голосом. Этот звук — хриплый, сорванный, с моей фирменной циничной интонацией, льющийся из пасти жуткой твари — был тошнотворнее любой физической боли. Она развернулась, и её руки-скальпели замелькали с бешеной скоростью. Она бросила попытки меня схватить. Теперь она хотела нарезать меня на куски.

Я отступал. Шаг, ещё шаг. Удар слева — я едва успеваю отдёрнуть голову, и лезвие срезает прядь волос. Удар справа — падаю на пол, качусь, чувствуя, как ветер от взмаха холодит кожу. Палата превратилась в каменоломню. Аппарат ИВЛ разлетелся фонтаном искр и пластика. Она кромсала реальность, а я танцевал на краю этой мясорубки, отчаянно пытаясь найти такт.

Страх отступил. Остался только холодный расчёт и странные, дурацкие мысли. Почему в минуты, когда ты вот-вот умрёшь, мозг выбрасывает самую несусветную чушь? Я думал о Лизе. О том, как она молча положила передо мной эластичный бинт. Как пахли её пальцы — антисептиком и чем-то горьковатым. Не страсть. Даже не близость. Просто принятие.

Она приняла меня, ходячий труп с гниющей рукой, без истерик. Просто принесла бинт. И стоя тут, под градом костяных лезвий, я вдруг понял: я должен выжить. Не ради человечества, не ради Морозова с его свинцовым чемоданчиком. А потому что, если меня не станет, кому она будет приносить ей кофе по утрам.

Мелочь? Да. Но именно из таких мелочей лепится та хрупкая фигня, которая не даёт нам окончательно скатиться в бездну.

И ещё я думал о Свете. Бедная, нелепая Света с её вишнёвыми пирожками. Она сейчас, наверное, сидит в ординаторской, шепчет молитвы и ждёт, что её рыцарь в белом халате всех спасёт. Что ж. Рыцарь сейчас потеет так, что халат можно выжимать, но он старается.

Вика сделала выпад. Её костяной расширитель — та самая дуга, похожая на крыло ангела из морга — метнулся мне в грудь. Замах был широким, сокрушительным. Идеальным для того, чтобы размазать меня по стене.

И абсолютно фатальным для неё самой.

Она открылась.

Система взвыла красным:

УЯЗВИМОСТЬ ПОДТВЕРЖДЕНА. ТОЧКА ВХОДА: С4. ВРЕМЯ ОКНА: 0.8 СЕКУНДЫ.

Восемь десятых секунды. Для обычного человека — приговор. Но я не обычный. Я хирург, проведший тысячи часов в слепом шитье сосудов на дне гнойных ран. Моя правая рука могла вывести идеальную линию на рисовом зёрнышке. А левая теперь была отлита из чёрного мрамора.

Я не стал уклоняться. Я шагнул вперёд. Прямо под удар.

Костяной расширитель обрушился мне на левое предплечье. Боль. Дикая, выворачивающая наизнанку боль. Но кость не сломалась. Моя мёртвая, проклятая плоть выдержала. Она зазвенела, как наковальня, приняв на себя всю кинетическую энергию этого чудовищного удара. Рука онемела до самого плеча, но позицию я удержал. Сдержал эту махину одной левой.

— Попалась, — прохрипел я сквозь стиснутые зубы.

Правая рука уже двигалась. Не кулак. Край ладони. В карате это называют «рука-нож», но я всегда считал это хирургическим инструментом. Я прицелился. Точка ровно на три сантиметра ниже затылочного бугра. Там пульсирует позвоночная артерия. Там хрупкий четвёртый позвонок держит на себе всю тяжесть черепа.

Удар.

Я вложил в него всё. Свой вес, своё отчаяние, свою боль и холодную, расчётливую ярость человека, который устал быть жертвой. Моя ладонь вонзилась в её шею. Точно в цель. Я почувствовал, как под кожей хрустнул позвонок. Сухой, мерзкий хруст ломающейся ветки.

Тело Вики дёрнулось. Паралич скрутил её мгновенно. Руки-скальпели бессильно обвисли, костяные лезвия жалобно лязгнули друг о друга. Глаза-провалы уставились на меня с выражением почти человеческого, абсолютного недоумения. Её рот — мой рот — открылся в беззвучном крике. Ноги подкосились, и эта гора из плоти и костей рухнула на пол. Гулко ударилась о плитку.

Тишина. Только моё хриплое, сбивчивое дыхание да гул ещё не улегшейся пыли.

Я стоял над ней, шатаясь. Правая рука гудела от отдачи, левая висела плетью. Я вообще не чувствовал в ней пальцев. Просто свинцовую тяжесть от локтя до кончиков. Таймер перед глазами мигнул, собираясь выдать порцию оптимизма в духе «Враг повержен, получите опыт», но я слишком хорошо знал правила этого безумного мира.

— Система, — прохрипел я, опускаясь на одно колено рядом с неподвижным телом. — Нейтрализация?

Интерфейс мигнул. Красные буквы сложились в неутешительную фразу:

ПРОТОКОЛ НЕЙТРАЛИЗАЦИИ НАРУШЕН. КОРРЕКЦИЯ РЕАЛЬНОСТИ ОТМЕНЕНА. ОШИБКА.

— Какого хрена? — я успел только произнести это.

Тело Вики взорвалось. Не брызгами крови, не кусками мяса. Оно распалось. Рассыпалось на тысячи, нет, на десятки тысяч тонких, длинных игл. Чёрных, блестящих, похожих на иглы для спинномозговой пункции, только увеличенные в сотни раз. Они взметнулись вверх чёрным фонтаном, на секунду зависли в воздухе, а затем обрушились вниз. На меня.

Я не успел даже закрыть лицо.

Боль. Мгновенная, пронзающая, парализующая. Иглы прошивали кожу, мышцы, сквозняком продували кости. Две воткнулись мне в бедро, одна прошила голень навылет, несколько впились в живот, одна опасно царапнула рёбра. Я заорал. Не кричал, а именно заорал, как животное в капкане. Мои ноги отказались служить. Я рухнул навзничь, чувствуя, как чёрные штыки намертво пригвождают меня к полу. Каждое движение вызывало новую волну адской боли. Иглы не просто кололи, они пульсировали внутри ран, пуская корни.

— Система… — я задыхался, выплёвывая кровь, которая внезапно заполнила рот. — Помоги…

Но интерфейс молчал. Он погас. Кто-то выдернул шнур из розетки.

А потом потолок поехал. Нет, это не я терял сознание. Реальность над головой действительно начала искривляться. Темнота палаты сгустилась, скручиваясь в массивный, пульсирующий сгусток. Он формировался прямо надо мной, загораживая остатки света от моей левой руки. Сгусток тьмы медленно, торжественно опускался вниз.

По мере его спуска я начал различать детали. Жуткие, невозможные детали. Это был стол. Огромный, литой из чёрного обсидиана или застывшей крови, операционный стол. На его краях свисали ремни. Толстые, кожаные, с массивными пряжками. Точно такие же, как в старых психиатрических лечебницах. Или в пыточных камерах.

Стол завис надо мной, готовый раздавить, втиснуть, заключить в свои объятия. И в этот момент в моей голове зазвучал голос. Не Старик. Не система. И уж точно не Вика. Это был голос без пола и возраста. Глубокий, вибрирующий, сотканный из белого шума и предсмертных хрипов реанимационных палат.