Проклятый Врач. Том I (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 6

— Ладно…

Открыл глаза — текст на месте. Посчитал от нуля до тридцати с закрытыми глазами — он никуда не пропал…

И в этом было кое-что забавное. Никакая галлюцинация не могла так работать! Уж что-что, а я в этом разбирался!

Глюки — они… как бы так сказать… они мерцают, плывут перед глазами, меняются. Они подвержены влиянию внешних стимулов: свет, звук, движение головы. А вот эта штука вела себя не как галлюцинация. Она вела себя как программа! Самая настоящая! Как в компьютерных игрульках! Стабильная, упрямая, с интерфейсом и полосой загрузки.

— Полоса загрузки… ага…

Это либо самая сложная галлюцинация в истории нейропсихиатрии, либо не галлюцинация. Третьего не дано. Ну, или дано, но я пока не могу сформулировать новый вариант. Мой мозг после клинической смерти явно сдавал позиции.

— Ладно, Сань… давай, — сказал я вслух. — Разберёмся.

Сказал сам себе, затупил, уставился на стену и тут до меня дошло… я знаю что нужно делать!

Дифференциальный диагноз!

Мой любимый инструмент, мой верный друг, моя религия — после веры в святителя Луку.

Он всегда спасает, когда не знаешь, что у пациента! Работает он просто: нужно составить список всего, что может быть, и по очереди вычёркивать. То, что не вычёркивается, становится диагнозом.

Просто. Логично. Надёжно.

Я поднялся и подошёл к настенному планшету для врачебных конференций. Снял крышку с маркера и начал писать.

«Пункт номер один: галлюцинация зрительная при органическом поражении мозга».

— Нет… характер проявления не соответствует…

Галлюцинации такого типа обычно стационарные, привязаны к определённой точке в пространстве и не сопровождаются полосой загрузки.

Зачеркнул.

«Пункт номер два: психотическое расстройство. Шизофрения, шизоаффективное, острый психоз».

— Тоже нет… нет продуктивной симптоматики, помимо визуальной.

У меня не было в данный момент слуховых галлюцинаций или нарушения мышления. Один эпизод в тридцать четыре года без предыстории — крайне нетипично.

Зачеркнул.

«Пункт номер три: опухоль головного мозга».

— Херня. Нет ни боли, ни судорог, ни очаговой неврологической симптоматики.

Плюс ко всему, я проходил диспансеризацию два месяца назад. МРТ была чистой… А если бы была опухоль небольшого размера… малозаметная, то были бы и другие симптомы. Маловероятно, в общем, но не исключил!

«Пункт номер четыре: интоксикация. Каким-то веществом, которое я случайно получил во время операции. Через кожу, через дыхательные пути, через слизистые».

— Так, — маркер завис в воздухе. — Какие вещества могут вызвать зрительные галлюцинации с интерфейсом? Галлюциногены? Бред… Я не принимал никаких веществ.

Я отступил на шаг, глядя на зачёркнутые пункты. Все рациональные медицинские объяснения отскакивали от одного простого наблюдения: текстовое сообщение в моём поле зрения вело себя не как продукт больного мозга. Оно вело себя как наложенная на реальность информация. Как программа.

И поэтому пятый пункт я попросту не решался написать. Ибо это было тем, во что я тупо не верил.

— Система? Игра? Или что-то похуже?

Эти предположения, если честно, были верхушкой айсберга, состоящего из бреда! Но всё же это тоже была гипотеза, и её нужно было исключить…

Я начал думать, а точнее — выдавать команды. Такие, как если бы я играл: откройся, вызывать меню, настройки, помощь, поддержка…

— Статус?

И тут текст изменился. Первые строки сдвинулись вверх, на их месте появилось большое окно с внутренней структурой. Подобие карточки пациента — только пациентом был я.

СТАТУС НОСИТЕЛЯ

Имя: Александр Ким

Возраст: 34

Пол: Мужской

Профессия: Врач-хирург

Тело носителя: 98%

Нарушение: Идиопатическая кардиомиопатия

Прогноз: Летальный исход

Срок: 29 дней 17 часов 47 минут

— Чего-чего⁈

Я не мог поверить своим глазам. И, помимо этого статуса, было ещё одно окно, которое заставляло задуматься о том, что я видел тогда, на операции.

Проклятые осколки

Собрано: 1\15

Поглощено: 0\15

Свободных: 14\15

Статус и второе окно я перечитывал раз двадцать, надеясь, что текст тупо пропадёт. Но он не собирался «стираться». Поэтому пришлось подумать, хорошенечко так подумать…

Текст говорил мне про идиопатическую кардиомиопатию, и я знал, что это за заболевание. Причём знал на практике!

Это было заболевание сердечной мышцы, при котором та или утолщается, или растягивается. В результате сердце перестаёт работать как насос. Самым печальным было то, что никто не знает, по какой причине сердце себя так вело.

К слову, «идиопатическая» — красивое медицинское слово, которое означает «мы не знаем, почему это случилось». Диагноз исключения: проверили всё, что можно проверить, ничего не нашли, пишем «идиопатическая» и делаем серьёзное лицо.

Но я знал наверняка: у меня нет идиопатической кардиомиопатии!

Опять же, во время прохождения диспансеризации кардиолог сказал:

— Александр Сергеевич, у вас сердце как у быка!

И вот теперь интерфейс, который я не вызывал, сообщает мне, что у меня смертельное заболевание сердца с летальным исходом через двадцать девять дней.

— Двадцать девять дней…

Это месяц! Четыре недели! Тридцать операционных дней! И, к слову, месяц, между прочим, может пролететь незаметно, если ты очень сильно занят работой! Но вот…

— Стоять… я кто? Я врач! — закрыл маркер, положил его на место и взял тряпку. — Нужно мыслить научно!

В общем, дело обстояло так: интерфейс — стопроцентная галлюцинация. Галлюцинации не могут ставить диагнозы. Они не могут проводить обследования. Любой глюк — это просто электрические импульсы в повреждённой коре головного мозга. И ничего больше!

Закрыл глаза. Открыл…

Текст на месте. Полоса загрузки чуть сдвинулась.

«Интеграция: 3%»

«Да что это означает, твою мать?»

Посмотрел на правую ладонь, на которой был ожог. Провёл по ней пальцем — без изменений. Не болит, не чешется, не реагирует на давление. Просто есть, как будто был всегда.

«Нет! Не всегда!»

Я был уверен, что он появился после осколка. Осколка, которого не было и которого не видели другие люди!

В следующий миг в дверь постучались, я машинально запихнул руку в карман и дёрнулся.

— Да?

Дверь открылась, и на пороге нарисовался Алексей. В руке чашка, лицо усталое, но он улыбался.

— Ну что, мертвяк, — он прошёл и плюхнулся в кресло. — Вот скажи мне, как это было?

— Ты о чём? — я посмотрел на открытую дверь и направился к ней, чтобы закрыть и чтобы отсечь лишних слушателей. — Ты вроде не в лифте родился.

— О том, типа… остались впечатление после смерти? Что-нибудь там видел?

— Не помню, — я захлопнул дверь, провернул ключ и направился к своему дивану. — Ничего не слышал и не видел.

— Реально? — немного расстроенно протянул тот. — Блин, ты реально за это время ничего не видел⁈

— Реально. Ни света в конце тоннеля, ни бабушек в белых халатах. Абсолютный нуль. Как будто выключили рубильник, а потом включили — вот и весь сеанс связи с потусторонним миром.

Лёха усмехнулся. Он привык к моему стилю общения. За одиннадцать лет научился различать три режима: когда я шучу, когда серьёзен и когда прикрываюсь юмором, потому что не хочу говорить правду. Сейчас — третий, и он это прекрасно знал. Поэтому не давил, а просто сидел и ждал. Это его качество я ценил больше всего: умение не лезть в душу, когда туда лезть не надо.

— Ты говорил, что операция прошла успешно? — уточнил я. — Или не говорил?

— Писал… да. И ещё, Сань… — он сжал губы и опустил голову. — Тут такое… короче, когда ты встал после остановки сердца…