За чертой (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 25

Из строевой я вышел уже с направлением и предписанием в кармане. На улице стояла тёплая осенняя погода. На плацу гоняли курсантов. Звучали команды. Где-то тарахтел Урал. Из столовой тянуло жареным луком и перловкой. Обычный день. Только для меня всё уже изменилось.

В кубрик я вернулся уже после ужина, который благополучно пропустил. Паша сразу поднял голову от книги.

— Не тяни. Что комиссия?

Я бросил бумаги ему на кровать. Он быстро пробежался глазами и присвистнул.

— Ни хрена себе… Реально пустили.

Филип только кивнул:

— Я ж говорил.

Потом посмотрел внимательнее.

— Ты чего такой? Ты же этого и хотел.

Я сел на койку. У меня было ощущение, будто снова стою перед выходом на боевое. Когда уже получил задачу, проверил оружие и знаешь, что назад дороги нет.

— Не знаю, — честно сказал я. — Странно как-то.

Паша помолчал, потом протянул бумаги обратно.

— Да нормально всё. Просто ты уже мыслями там.

Наверное, так и было. Я улыбнулся. Да, я уже там, хотя физически ещё не пересек черту, которая отделяла мирную жизнь в Союзе от войны. Псих я, точно. Меня нужно было комиссовать не из-за ранения в грудь, а из-за моей больной головы. И куда только комиссия смотрела…

Следующие дни пролетели быстро. Я сдавал имущество, подписывал обходные, получал новые документы. Курсанты, узнав про ВВК, ходили довольные так, будто это их мечта осуществилась. А может просто радовались, что этот контуженный сержант больше не будет их мучать. Некоторые подходили прощаться. Кто-то просил адрес полевой почты. Кто-то — советы. Один из молодых пулемётчиков вообще выдал:

— Товарищ сержант… А это правда, что в спецназе пулемётчику второй номер не положен?

— Правда. По штату он конечно положен, но обычно его нет.

— А как же коробки с лентами таскать, ствол запасной?

— На себе.

Курсант помрачнел.

— Жесть…

Я только усмехнулся. Молодой ещё. Ничего, жизнь быстро научит. Научит тому, что пулеметчик в группе «бог войны». Его берегут и о нем заботиться, поэтому ленты для пулемета несут все, без исключения. Каждый в группе может за второго номера отработать. Даже командир группы. Ведь стойкость пулеметчика определяет боеспособность группы в критические моменты. Зачастую только его огонь может «прижать» противника к земле, давая остальным возможность сманеврировать или отойти. А ещё он главная мишень. Ни один пулеметчик из группы Морозова на дембель целым ещё не уходил. Да меня и моего предшественника в группе взять — мы живой пример. И это чудо, что живой. Курсанта я пугать не стал…

В последний вечер перед отправкой мы сидели в кубрике прапорщиков. Без особого шика, и даже без спиртного. Просто чай, тушёнка, хлеб, лук, кто-то достал сгущёнку. Мы прощались. Учебка закончилась. Совсем. Здесь я уже был чужим. Не курсантом. Не инструктором. И даже не выздоравливающим после госпиталя. Я возвращался в отряд. К своим. Даже несмотря на то, что часть тех «своих» уже давно уехала домой.

Подъём был ещё затемно. Я поднялся сразу. Вещей у меня было немного. Полевая сумка, вещмешок, форма, документы. Всё уже давно собрано и проверено. Письмо Морозова лежало во внутреннем кармане куртки вместе с предписанием и военным билетом.

В расположении выпускной роты уже никто не суетился. Все уже выпустились, получили звания, документы и теперь просто ждали отправки. По казарме ходили уже не курсанты учебки, а обычные молодые сержанты, которым через несколько часов предстояло оказаться в Афгане.

Форма на всех была одинаковая — афганки, кепки, прыжковые ботинки. У некоторых на груди уже красовались неуставные значки, которые в учебке раньше бы моментально выдрали вместе с «мясом». Сейчас на это уже никто внимания не обращал.

Я спокойно побрился, умылся холодной водой и сел на койку ждать команды на выход. Никакого волнения уже не было. Я сидел и пил чай с Пашей и Филипом.

После завтрака команду вывели на улицу. Без оркестра, без речей, без проводов. Всё это в учебном полку давно стало обычной армейской рутиной. Людей готовили, выпускали и отправляли дальше.

На плацу сержанты построились по отделениям для проверки списков и вещей перед отправкой. Офицер из строевой быстро сверял фамилии и документы, сопровождающие осматривали рюкзаки. Я в общий строй не вставал. Формально я шёл выздоровевшим после госпиталя и возвращался в свою часть отдельным предписанием.

Капитан из строевой только махнул рукой в сторону машин:

— Серёгин, поедешь в кабине.

Я кивнул и пошёл к последнему в колонне Уралу. Во дворе уже стояли машины с тентами. Курсанты забирались в кузова с вещмешками, устраивались вдоль бортов, курили перед дорогой. Водители неторопливо проверяли крепление тентов и матерились на сонных бойцов, которые слишком долго грузились.

Я закинул вещмешок за сиденье и залез в кабину рядом с водителем. Тот оказался старшиной из автобата. Он мельком глянул на меня, мгновенно признал тертым и повидавшим виды, даже несмотря на то, что я снял свои награды перед отъездом, и молча протянул пачку «Примы».

Я отказался.

Колонна тронулась ещё в сумерках. Машины прошли через КПП учебного полка, выехали на дорогу и потянулись к аэродрому. За окном медленно проплывали знакомые улицы, склады, парк техники, бетонные заборы и пустые остановки.

Я уже ездил этой дорогой раньше. Тогда я так же сидел в кабине грузовика и пялился в разные стороны, с интересом крутя головой. Тогда всё вокруг казалось совсем другим. Сейчас дорога выглядела обычной.

На аэродроме тоже всё шло без лишней суеты. У КПП проверили документы, машины пропустили внутрь и направили к стоянке транспортников. На бетонке уже гудели двигатели, между самолётами ползали тягачи и бензовозы. Воздух пах керосином и горячим металлом.

Курсантов быстро выгрузили и построили для последней сверки. Офицеры пересчитывали людей, отмечали фамилии в списках, ещё раз проверяли документы. Никто не тянул время.

Я стоял в стороне возле кабины Урала и наблюдал за этой процедурой спокойно. Всё это уже было знакомо до мелочей. Та же бетонка. Те же команды. Те же молодые лица, пытающиеся выглядеть спокойнее, чем есть на самом деле.

Самолёт подали ближе к обеду. Транспортник с облезлой краской и закопчёнными двигателями. Техники возились возле шасси, экипаж принимал груз и документы. Погрузка заняла минут пятнадцать. Курсанты один за другим поднимались по трапу внутрь, затаскивая вещмешки. Офицеры сопровождения шли последними.

Меня в общий поток не отправили. Заставили ждать погрузки роты, потом проверили бумаги отдельно и один из офицеров махнул рукой:

— Серёгин, заходи.

Внутри транспортника всё было привычно — металлический гул, запах и длинные ряды откидных сидений вдоль бортов. Люди рассаживались плотно, устраивали под ногами вещмешки, переговаривались вполголоса.

Я сел ближе к хвосту, прислонился к борту и закрыл глаза, пока самолёт начинал руление. Ил взлетел, направляясь в Афганистан.

Глава 13

До Кабула долетели без проблем. Большую часть пути в салоне стоял ровный гул, от которого через час перестаёшь отделять свои мысли от шума двигателей. Молодые сержанты сначала переговаривались, потом притихли. Кто-то задремал, уткнувшись лбом в сложенные руки. Кто-то сидел с открытыми глазами и смотрел в пол.

Перед снижением борт заметно тряхнуло. Двигатели сменили тон, самолет круто пошёл вниз. Через маленькие иллюминаторы было видно серые склоны, пыльные пятна дорог и редкие прямоугольники построек. Потом земля резко приблизилась, самолёт жёстко сел на бетон и долго катился, подрагивая всем корпусом.

Когда открыли люк, внутрь ударил тёплый осенний воздух. В прошлый раз, когда я сюда прилетал, было мерзко и холодно, ледяной ветер проникал в каждую складку одежды, а сейчас температура за бортом была комфортная, что так не похоже на Афганистан. Около плюс двадцати градусов, и самое главное ветра не было.