За чертой (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 24

— Ну что, Серёгин. Завтра с утра в окружную ВВК. Окончательное переосвидетельствование. — «Обрадовал» меня капитан.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Не нервничай так. А то у тебя сейчас пульс как перед прыжком с парашютом.

Я усмехнулся. Если бы он знал, как мне сейчас было хреново внутри. Перед выходом из кабинета капитан неожиданно добавил:

— И да… За тебя тут уже полполка переживает.

— В смысле?

Он пожал плечами.

— В прямом. Курсанты твои ходят и спорят, пустят тебя обратно в Афган или нет. Прапорщики тоже интересуются. Даже начальник учебной части сегодня спрашивал, когда у тебя комиссия.

Я ничего не ответил. Только вышел в коридор, потом на улицу и полез в карман рукой по привычке, за сигаретами. И только потом вспомнил, что курить бросил.

ВВК, сижу у психиатра, а эта сволочь меня прям «валит».

— Снится война? Убитые снятся? — И в глаза так внимательно смотрит падла.

Конечно мне сниться война. Я ни о чем другом и думать не могу. И убитые сняться. Нет, не духи. Даже те, которых я застрелил с расстояния меньше метра. Мне сняться те пять окровавленных плащ-палаток, которые мы выносили с высоты. Наши парни, которые оттуда не ушли, прикрывая отход своей группы… В кубрике у прапорщиков я часто просыпался в холодном поту.

— Никак нет, сплю крепко, восстанавливаюсь. — Как можно спокойнее отвечаю я — Опыт анализирую конечно, но кошмаров нет.

— Как относишься к тому, что здесь, в Союзе, люди гуляют в ресторанах, пока вы там кровь проливали? — Продолжает давить меня врачь.

— У каждого своя служба. Мы там для того и стояли, чтобы здесь люди спокойно жили. — Отвечаю я нейтрально. Мне и правда плевать на всех, кроме парней из отряда.

— Если боец тебя выведет из себя или не выполнит приказ, ударишь?

— Зачем бить? — А про себя думаю, если приказ не выполнит в бою — пристрелю гада. Врачу же лью в уши — В спецназе учат словом и личным примером. Не доходит через голову — дойдет через ноги на полигоне

Уже ухожу, и тут врач внезапно роняет на пол тяжелую папку, чтобы проверить реакцию на резкий звук. С трудом с собой справляюсь, чтобы не начать искать укрытие. Слава богу Морозов нас учил, что в горах сначала надо определить откуда исходит угроза, и только потом действовать. Я лишь слегка повернул голову, демонстрируя стальные нервы.

Стою перед комиссией. Опять в одних трусах, а передо мной пятеро человек, решающих мою судьбу.

— Сержант, у тебя три ордена. Ты свою войну уже отвоевал. Зачем тебе эта категория «А»? — Задает вопрос майор медицинской службы. Видно что тертый, на груди орденские планки — Иди на гражданку, в институт без экзаменов возьмут, девки любить будут. На кой тебе этот геморрой?

— Я хороший разведчик. Опытный, обстрелянный. Знаю, что и как делать, не растеряюсь в сложной ситуации. К тому же инструктор по тактике. — Отвечаю я — В Асадабаде в основном пацаны гибли, потому что многого не знали. Я хочу, чтобы как можно больше молодых, вернулись домой живыми. Это мой долг.

Майор улыбается, так как прочитал меня будто открытую книгу. Эти ответы я заранее готовил, и он знал, что я отвечу именно так.

— Ладно, у меня вопросов нет. Я считаю, что он годен.

— Ранение легкого — Возражает ему женщина подполковник — Без последствий такое не остается. Не знаю, как он пульмонолога прошел, но в горах ему делать нечего.

— Ну давайте не будем так категоричны, Рината Геннадьевна. — Улыбается председатель комиссии — Сержант у нас «забронированный».

Что это, «забронированный»? Хорошо или плохо? В моей голове рой мыслей, а эту сучку я уже почти ненавижу. Ну куда она лезет? Она вообще офтальмолог, а зрение у меня десять из десяти.

— Да? — Поворачивается к нему врачиха. — Кто просил?

— Из пятнадцатой бригады звонили. — Продолжает лыбиться полковник — Просят вернуть героя в строй. Обещают в горы не гонять, назначат замкомвзвода хозяйственного обеспечения. Есть даже официальное ходатайство.

— Знаю я эти «хозвзвода» — Кривиться врачиха — Они там не клопов потом травят в казармах, а моджахедов из пулемёта. Был уже такой. После второго ранения к нам попал, комиссовали с контузией.

— И всё же я считаю, что на некоторые, небольшие проблемы со здоровьем сержанта глаза можно закрыть. — Уже откровенно смеётся председатель. — особенно учитывая то, что завхозу не нужно ходить на боевые выходы. Мы просто удовлетворим просьбу командования. Думаю в этом нет ничего страшного.

— Да делайте что хотите — Сдается врачиха — Вы уже и без меня всё решили.

Комиссия ещё минут десять что-то обсуждала между собой. Уже без меня. Я стоял у двери, смотрел в облупленную зелёную краску на стене и пытался понять хоть по голосам, к чему всё идёт. Но говорили тихо. Только иногда доносились отдельные слова:

— «динамика хорошая…»

— «риск повторных осложнений…»

— «ходатайство бригады…»

— «под личную ответственность…»

Потом дверь открылась.

— Сержант Серёгин, зайдите.

Я снова встал перед столом. Полковник листал моё дело, остальные уже выглядели так, будто всё решили.

— Решение комиссии, — начал он официальным голосом. — Признать годным к военной службе. Категория «А».

У меня внутри будто что-то резко отпустило. И одновременно стало пусто. Я ведь столько времени жил только этим ожиданием, что сейчас даже не сразу понял, что чувствую. Радость? Наверное. Но вместе с ней пришло и другое ощущение. Тяжёлое. Потому что теперь дороги назад уже не было. Полковник продолжал:

— Рекомендуется дальнейшее прохождение службы в частях специального назначения без чрезмерных физических нагрузок и высокогорных длительных выходов в первый период после возвращения. Месяц.

«Без высокогорных выходов». Ну да. Конечно. Я молча кивнул. Женщина-подполковник всё-таки не удержалась:

— Смотрите у меня, сержант. Второй раз организм может так не вытянуть.

— Так точно.

Полковник закрыл папку.

— Всё. Свободен. Документы получите в строевой в своем полку.

Я развернулся и вышел в коридор. Только там наконец выдохнул. Сел на лавку у стены и несколько секунд просто сидел, глядя в пол. Руки почему-то слегка дрожали. Наверное, от того напряжения, в котором я прожил последние месяцы. Годен. Меня не списали. В Афган я возвращался. И вот тут неожиданно пришло странное чувство. Понимание. Тихое и неприятное.

Я ведь мог сейчас остаться здесь, в учебном полку. Нормальная служба. Спокойная жизнь. Потом дембель. Институт. Девки, рестораны, как говорил майор. Многие бы за такое обеими руками ухватились. А я вместо этого сейчас был счастлив от того, что снова лечу туда, где людей рвёт минами и истерзанные тела вытаскивают с гор в плащ-палатках. Наверное, Паша всё-таки был прав. С головой у меня действительно стало не очень.

В строевой учебного полка, куда я направился сразу после возвращения с комиссии, капитан, увидев моё лицо, сразу всё понял.

— Ну?

— Годен.

— Вот же бешеный… — хмыкнул он. — Радуется ещё.

Он достал из папки бумаги.

— Давай расписывайся. Я чего-то даже не сомневался, что ты своего добьешься и заранее всё подготовил. Заключение комиссии я сам заберу, завтра как раз еду курсантов оформлять. Так… Через три дня борт в Кабул из Ташкента. Оттуда — дальше по команде. Полетишь вместе с выпуском сержантской роты.

Я взял ручку.

— Уже?

— А ты думал, тебя тут ещё полгода мариновать будут? — Усмехнулся капитан — На тебя из бригады уже второй запрос прошёл. Видимо очень ты нужен в отряде. Цени.

Вот это меня удивило. Я думал, что Морозов каким-то образом смог найти выход только на ВВК округа, а оказывается бригада и учебный полк, в котором я числюсь инструктором, письмами завалила. Два запроса — это серьёзно.

— Два запроса? — На всякий случай переспросил я.

— Ага. — Капитан снова усмехнулся. — Ты теперь у нас, оказывается, кадр ценный.

Он протянул мне бумаги.

— Только смотри, Серёгин… Не сдохни там.