За чертой (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 18

— Здесь.

Дверь палаты открылась. Внутрь сначала вошёл начальник госпиталя, потом какой-то генерал-майор с орденскими планками во всю грудь. За ним ещё несколько офицеров, фотограф и мужик с блокнотом. В палате сразу стало тесно. Генерал привычно улыбался той самой официальной улыбкой начальства.

— Ну что, товарищи воины, как здоровье?

Витя тут же бодро гаркнул:

— Поправляемся, товарищ генерал!

Тот кивнул и тут его взгляд остановился на мне. Глаза задержались на афганке. На нашивках. На медали. И почему-то улыбка у генерала стала уже не такой показной.

— Старший сержант Серёгин?

— Так точно.

— Почему не в парадной форме как все?

— Подворотничок там криво пришит товарищ генерал — Усмехнулся я — Товарищу полковнику из политотдела не понравилось. Вот я быстро и нашёл замену. Полевая форма Советской армии.

Генерал вдруг поднял руку, останавливая замполита, который открыл было рот, чтобы что-то резкое ответить мне, и неожиданно сказал спокойно:

— Ладно. Пусть так. Так даже лучше.

Фотограф сразу начал щёлкать камерой. А генерал раскрыл красную папку.

— За мужество и отвагу, проявленные при выполнении воинского долга на территории Демократической Республики Афганистан…

Палата затихла окончательно. Генерал читал по бумаге ровным голосом:

— Указом Президиума Верховного Совета СССР старший сержант Серёгин Сергей… награждается орденом Красной Звезды.

Красная Звезда. Ну ладно. Значит, Витя угадал. За тяжёлое ранение всё-таки дали орден, а не медаль. Генерал взял у адъютанта коробочку, раскрыл её и шагнул ко мне. Фотограф щёлкнул камерой. Вспышка ударила по глазам.

Орден прикололи прямо к моей старой афганке, рядом с 'нашивками за ранения. Причем генерал сам проткнул дырку под орден шилом, которое ему быстро подал адъютант. Винт больно царапнула через ткань грудь. Я машинально напрягся, но промолчал.

— Служу Советскому Союзу, — сказал я.

Получилось глухо. Горло почему-то пересохло. Генерал кивнул. Я уже хотел отступить назад, к койке, но он не убрал папку. Только перевернул следующий лист. В палате кто-то тихо кашлянул. Генерал продолжил:

— За умелые и решительные действия при выполнении специального задания, обеспечившие захват группы вооружённых мятежников и получение важных сведений…

Я поднял глаза. Вот теперь до меня начало доходить. Вторая награда? Это за тот выход. За пленных. За тот день, когда мы брали джиргу, вязали духов в дувале и уходили под грохот боя, пока группы прикрытия держали тропы.

Генерал дочитал:

— … старший сержант Серёгин Сергей награждается орденом Красной Звезды.

В палате стало совсем тихо. Даже начальник госпиталя будто перестал дышать. Адъютант подал вторую коробочку. Генерал сам достал орден. Снова шило проткнуло ткань и винт задел грудь. Фотограф снова щёлкнул. Я стоял как дурак и не знал, куда смотреть. На генерала? На пол? На орден? На соседей по палате?

— Служу Советскому Союзу, — повторил я.

На этот раз голос вышел совсем хриплый. Генерал снова кивнул. И опять не закрыл папку. Третья бумага. Третья коробочка в руках адъютанта. Я услышал, как Витя тихо, почти беззвучно, выдохнул:

— Да ладно…

Генерал посмотрел на меня уже не как на очередного раненого из списка. Взгляд стал внимательным, тяжёлым. Будто он только сейчас по-настоящему понял, кого перед собой видит.

— За мужество, проявленное при отходе разведывательной группы из-под огня противника, за прикрытие товарищей и обеспечение выхода личного состава…

Он сделал короткую паузу. Я почувствовал, как в груди снова заболело. Не от ранения. От другого. Наш командир отряда, наш майор сдержал слово. Это за Кареру, хотя про укрепрайон в указе о награждении даже не упоминалось. Перед глазами сразу встала та высота. Рвущиеся вокруг мины. Камни. Пыль. Тела на волокушах. Мёртвые, которых не хотели бросать. И я с ПКМ, один на камнях, пока парни изо всех сил тянули погибших. Там не было никакого мужества. Там было страшно. Очень страшно. Просто бросить их было нельзя.

Генерал дочитал:

— … старший сержант Серёгин Сергей награждается орденом Красной Звезды.

Третий орден лёг рядом с первыми двумя. Теперь на моей старой, выцветшей афганке блестели сразу три рубиновые звезды. В палате стояла такая тишина, что было слышно, как в коридоре муха летает. Я почему-то не сразу сказал положенные слова. Генерал тоже не торопил.

Я смотрел на эти три ордена и думал только об одном: почему они все пришли сейчас? Почему сразу? Почему здесь, в палате, среди запаха лекарств и хлорки, а не там, на базе, где всё это случилось? Потом всё-таки выдавил:

— Служу Советскому Союзу.

Генерал закрыл папку. Фотограф успел сделать ещё пару снимков. Журналист с блокнотом что-то быстро записывал, поглядывая на мою афганку так, будто уже придумал красивый заголовок. Полковник из политотдела, тот самый, который десять минут назад докапывался до моего подворотничка, теперь стоял у двери с каменным лицом. Вид у него был такой, словно он в штаны нагадил. Генерал повернулся к нему и негромко сказал:

— Вот поэтому, товарищ полковник, иногда лучше сначала читать кого и за что награждают, а потом проверять подворотнички.

В палате кто-то сдавленно хрюкнул. Кажется, Витя. Полковник вытянулся:

— Так точно, товарищ генерал.

Генерал снова посмотрел на меня.

— Да Серёгин, вот так бывает. Три указа и все разными датами, но ордена пришли одновременно. Гонялись за вами пока вы на боевые ходили и по госпиталям лежали. Из Союза в Афганистан, а потом обратно. Сколько вам лет, старший сержант?

— Девятнадцать.

Он чуть заметно поморщился. Не зло. Скорее устало.

— Девятнадцать и уже четыре ранения и четыре боевые награды, а ещё старший сержант и заместитель командира группы… Впрочем, не удивительно, про ваш Асадобадский отряд спецназа уже легенды ходят. Сколько у вас было боевых выходов?

— Я не считал — Ответил я, пожав плечами — Много, несколько десятков.

— Да уж… — Протянул генерал, задумавшись о чем-то о своём.

Больше он ничего не сказал. Только протянул руку. Я пожал её осторожно. Рука у него была сухая, крепкая.

— Выздоравливайте, Серёгин.

— Так точно.

— И не спешите обратно раньше времени. Лёгкие не шутка.

Я промолчал. Генерал, видно, понял и усмехнулся краем губ:

— Хотя всё равно ведь попроситесь назад. Такие как вы долго в тылу сидеть не любят.

Я снова не ответил. Он повернулся к остальным.

Славке вручили медаль «За боевые заслуги». Тот так волновался, что чуть не отдал честь больной рукой, потом смутился, покраснел и гаркнул «Служу Советскому Союзу!» так, что все в палате аж вздрогнули.

Витя получил орден Красной Звезды. Когда генерал прикалывал ему орден, танкист не улыбался, а просто смотрел куда-то мимо всех. Наверное, вспоминал своего механика, который сгорел в танке и уже никогда ничего не получит.

Потом начальство ещё немного постояло в палате. Генерал спросил у врачей про наше лечение. Замначальника госпиталя сразу заговорил бодро, красиво, докладывая про состояние раненых, сроки восстановления и заботу командования.

Я слушал и думал, что всё это звучит как политзанятие. Правильные слова.

Забота. Внимание. Мужество. Интернациональный долг. А за стеной, в соседнем отделении, лежал парень без рук и ног, который орал на всех, кто случайно на него смотрел. Вот он-то точно никогда не выздоровеет, а долг он свой отдал сполна, хотя не понятно, кому и когда он успел так задолжать…

Потом начальство ушло. Сначала генерал. Потом начальник госпиталя. Потом фотограф, журналист, офицеры, адъютанты и политотдельские. Дверь закрылась, и палата наконец снова стала нашей.

Несколько секунд никто не говорил. Потом Витя медленно сел на койку и выдохнул:

— Ну ты, Серый, даёшь… лежит тут такой тихоня, молчит. А оказывается он в спецназе служит, и грудь вся в наградах как у Брежнева.

Славка подошёл ближе и осторожно посмотрел на ордена.