Хозяин Волшебной Лавки (СИ) - Розин Юрий - Страница 40

В прошлой жизни я оформлял страховку после затопления мастерской и потратил на это три недели. Здесь, по крайней мере, не было ксерокопий. Зато были гербовые печати, которые нужно было ставить в определённом порядке, и «направления», без которых ни одна контора не принимала ни одного документа. Радовало хотя бы, что очередей было немного.

Начал с жилищной конторы, на Медном переулке. Длинная очередь, деревянные скамьи, запах чернил и старой бумаги.

Мужчина передо мной принёс жалобу на соседа, чей кот «портит фасад здания способом, несовместимым с нормами общественного приличия». Женщина за ним оспаривала начисление за водоснабжение.

Клерк за стойкой с вечно недовольным лицом (выражение, которое, видимо, выдавали вместе с должностью), выдал мне акт о пожаре, три страницы мелким шрифтом с печатью, и направление в страховую контору.

Страховая располагалась на Парадной, в здании с колоннами. Ещё одна очередь, ещё одна скамья, ещё один клерк, постарше, с жиденькими бакенбардами и очками на кончике носа. Он долго листал реестр, водя пальцем по строчкам с выражением человека, который точно знает, что ничего хорошего не найдёт, но обязан проверить.

— Квартира по адресу Весенняя, четырнадцать, дом три? Страхового полиса на данный адрес не зарегистрировано, — выдал он.

Я ожидал этого. Воронов, по всей видимости, не озаботился страховкой. Молодой, двадцать два года, вряд ли думал о таких вещах.

— Без полиса возмещение не предусмотрено, — продолжил клерк. — Могу предложить консультацию по оформлению нового полиса на другой объект.

— Благодарю. Не нужно.

Следующий визит: жилищная инспекция (другая контора, другой конец города, ещё одна очередь). Инспектор, женщина с усталым лицом, сообщила, что жар от пожара повредил перекрытия, потолок в квартире над моей деформирован, а пламя из окон испортило оконные рамы соседям сверху. Ущерб оценивается в тридцать тысяч рублей.

— Компенсация ложится на владельца квартиры, в которой произошёл пожар, — сказала она. — Если только вы не докажете, что поджог совершён третьим лицом.

— Поджог подтверждён пожарными.

— Подтверждён факт. Не установлен виновник. Для снятия ответственности с владельца необходимо либо заключение следственного отдела с указанием виновного лица, либо показания не менее двух свидетелей.

— У меня есть свидетельница, которая подтвердит, что меня не было дома в момент пожара.

— Кто?

— Ефросинья, моя работница. Мы тогда были вместе в лавке.

Инспектор покачала головой.

— Работница. Заинтересованное лицо. Её показания не могут быть приняты как основание. Нужен свидетель, не связанный с вами трудовыми или родственными отношениями, и таких нужно два.

Я вышел на улицу. Постоял. Подумал. В лавке в тот вечер были клиенты, но их имён я не знал и, насколько помнил, никто из тех, кто приходил ближе к вечеру, даже ничего не купил.

Продолжая думать, направился в банк. Мраморная лестница, медные перила, запах денег (особый запах, который есть в каждом банке каждого мира: смесь бумаги, металла и чьих-то несбывшихся надежд). Очередь была короткой: к оценщику недвижимости ходили нечасто.

Оценщик, сухой мужчина с пергаментной кожей, долго изучал документы. Перекладывал листы слева направо, делал пометки карандашом, один раз хмыкнул (при виде суммы ущерба, полагаю). Потом положил ладони на стол и посмотрел на меня поверх очков.

— Трёхкомнатная, второй этаж, Заречье. В нормальном состоянии: от четырёхсот до пятисот тысяч. В текущем состоянии, после пожара, банк готов предложить двести тысяч, — заключил он.

Вместо пятисот. Потеря в триста тысяч одним ударом. Я мог торговаться, давить, просить пересмотреть, но знал, что это бессмысленно: оценщик называл рыночную цену, а не своё мнение.

Я откинулся на спинку стула, задумался.

Можно было отказаться, искать покупателя самостоятельно, тратить недели и месяцы. Можно было попробовать восстановить квартиру и продать дороже, вложив деньги, которых не было. Можно было увязнуть в бюрократии, в очередях, в инспекциях, в попытках выжать лишние пятьдесят или даже сто тысяч.

И каждый из этих путей отвлекал ресурсы от лавки, от дела, которое кормило. Классическая ловушка: тратить время на спасение того, что уже потеряно, вместо того чтобы строить то, что ещё цело.

Или можно было срезать потери и направить ресурсы туда, где они нужнее.

— Двести тысяч, — кивнул я. — Тридцать из них переведите напрямую в счёт ремонта соседям. Остаток чеком.

Оценщик кивнул в ответ.

Оформление заняло ещё час. Подписи, печати, гербовые бланки, заверение, копия, направление, ещё одна подпись. Я вышел из банка с чеком на сто семьдесят тысяч в кармане и ощущением, что меня обокрали дважды.

В лавку вернулся уже к закрытию, вымотанный до состояния, когда ноги несут по привычке, а голова думает одну мысль по кругу.

Колокольчик звякнул. Ася подняла глаза от прилавка.

— Ну, как сходил? — спросила она.

Я сел на стул, достал чек, положил на прилавок.

— Сто семьдесят тысяч. Квартиру продал банку за двести, тридцать ушло на ремонт соседям. Страховки не было.

Ася посмотрела на чек.

— Сто семьдесят, — расстроенно повторила она. — Из пятисот…

— Из пятисот. Да.

[Пётр.]

Голос Лавки вернулся, стоило мне переступить порог (заряд маны кончился, пока я ходил). Тёплый и очень виноватый.

[Это из-за монокля. Если бы ты его не купил…]

— Если бы я его не купил, — перебил я, — ты бы лишилась памяти о своем создателе, а я полезного инструмента. Монокль стоит своих денег. Мы это уже обсуждали.

[Но квартира…]

— А что квартира? — хмыкнул я. — Она была строчкой в бухгалтерии, не домом. Дом, — я обвёл рукой стены, полки, прилавок, — здесь. И он цел.

Лавка замолчала. Потом тихо ответила:

[Ты хороший человек, Пётр.]

— Я практичный человек. Это полезнее.

Ася слушала наш разговор, точнее, мою половину, и молчала. Потом встала, ушла наверх и вернулась через десять минут с двумя кружками горячего чая и тарелкой хлеба с маслом. Поставила передо мной.

— Ешь, — сказала она. — Ты уже совсем бледный.

— Мясо пока не научилась, да? — улыбнулся я.

— Не все сразу. Ешь давай.

Я ел. Хлеб был свежий, масло холодное, чай крепкий. Максимально простая еда, но после целого дня в конторах, она ощущалась праздником.

Вспомнил, как после затопления своей мастерской, когда я в очередной день также вернулся домой, вымотанный донельзя, Катя молча поставила передо мной тарелку борща. Ни слова сочувствия, ни вопросов. Просто борщ. Иногда это всё, что нужно.

Мы сейчас сидели втроём: я за прилавком, Ася напротив, Лавка вокруг нас. Лиза на стене покачивалась в медленном танце. На полках поблёскивали артефакты.

Потеря в триста тысяч. И при всём этом, сидя здесь, в тепле, с чаем в одной руке и хлебом с маслом в другой, я не чувствовал себя проигравшим.

Выглядел я на двадцать два, но мне было семьдесят восемь. Я терял мастерскую дважды, бизнес трижды, потерял жену, дочь, здоровье.

Виктор думал, что сломает меня. Что же, он просто не знал, с кем имеет дело.

Неделя прошла без происшествий. Лавка работала, клиенты приходили, деньги текли тонкой, но стабильной струйкой.

Мы продали набор линз за две с половиной тысячи (купленных на аукционе за восемьсот), шкатулку-накопитель за тысячу двести (обошлась в четыреста), горшок для цветов с самополивом и магией подпитки роста за четыре тысячи (обошелся в полторы), и еще немало другого добра. Касса потихоньку пополнялась.

А в конце недели я отправился на новый аукцион.