Жестокий развод (СИ) - Рымарь Диана - Страница 56

Впрочем, я уверена, что он после моего звонка тоже скрежещет зубами от злости.

Небось, сидит сейчас дома и костерит меня на все корки, а может вычеркивает из всех списков контактов.

А что? Поводов у него хоть отбавляй.

Я — неблагодарная сволочь, которая отказалась принять его такого распрекрасного обратно вместе с ребенком от другой женщины.

Какая я нехорошая!

В этот самый момент слышу звонок в дверь.

Может, рабочие что забыли? Хотя я не видела в детской никаких оставленных вещей.

Иду в прихожую, смотрю в глазок, а там ничего, кроме белых роз…

Натурально кто-то сунул букет в глазок.

И хныканье младенческое слышится за дверью. Смутно знакомое! Помнится, прошлой ночью, я изрядно наслушалась этого хныканья.

Открываю дверь, и меня всю пробирает от макушки до пят.

Даниэль пришел ко мне с Даном. Маленький малыш висит у него на детской переноске, гулит, пытается плакать, хоть и неохотно. В руках у гордого папаши букет цветов, сумка с подгузниками и торт.

— Я тут подумал, — начинает Даниэль смущенно, — если ты уже накричалась, может чаю попьем? Да поговорим… Нет, если хочешь еще на меня поорать, я ж не против, посижу, послушаю. Вживую оно как-то интереснее ругаться, согласна?

Что ему на это сказать?

— Даниэль, — начинаю я строго. — Уже, вообще-то, десять вечера, ничего, что твоему малышу пора спать?

— Ничего, — качает он головой. — Он в этой хрени офигенно спит, я сегодня ее опробовал.

Хрень — то самое приспособление, которое висит на торсе у Даниэля и где возлегает его сынок. Плотная черная ткань перекинута через плечо, а спереди на уровне живота нечто вроде тканевой люльки, где вольготно разместился малыш.

— Эта хрень называется слинг. — Кошусь на него.

Я, конечно же, видела что-то подобное, но на мужчине — никогда. Честно сказать, не думала, что бывший муж будет таким заморачиваться, покупать переноски и прочее для малыша. Была уверена — скинет все на няню, и всего дел.

Даниэль поясняет:

— Вообще-то, это называется рюкзак-слинг, если быть точным. А простой слинг фиг замотаешь как надо. Я, честно, пока разбирался во всех этих хреновинах, чуть не поседел.

И то верно, зачем учить названия, когда в русском языке есть такое замечательное обозначение практически для всего — хрень, хреновина, хреноверть.

— Так пустишь? — спрашивает Даниэль, многозначительно поигрывая бровями.

Мне становится окончательно неловко, и я приглашаю его войти.

Дан-младший и вправду зевает, глаза у него совсем осоловелые.

— По чистой случайности у меня завалялась детская кроватка, — говорю с усмешкой. — И даже матрасик, и все прибамбасы. Может, уложим его, пока ты тут?

Даниэль улыбается мне в тридцать два зуба. Ему явно нравится мое предложение.

Дружно топаем в детскую.

Он вскользь отмечает:

— Уютно, стильно… Это за этот ремонт ты меня ругала?

Я вспыхиваю изнутри, но при маленьком Дане высказываться не решаюсь. Потому что это как-то не комильфо выносить мозг папаше при сыночке. Или нормально?

Хорошо, что Дан довольно быстро засыпает. Малыш в этом конфликте явно за меня. Вон какой послушный сделался, буквально ручной.

Помогаю переложить его в кроватку, и мы с его отцом выходим из комнаты.

Не спешу закрывать дверь, с волнением смотрю на Даниэля и спрашиваю:

— Что если он расплачется, а мы не услышим? У меня что-то сердце не на месте.

— Надо видеоняню, — безапелляционно заявляет Даниэль.

— У меня нет, — развожу руками.

— Обижаешь, — хмыкает он. — У меня все с собой.

С этими словами он достает из сумки с подгузниками небольшую коробку, в которой и вправду оказывается видеоняня. Осторожно и очень тихо устанавливает ее на тумбочке возле детской кроватки. То есть чисто теоретически он предполагал, что мы уложим Дана в детской? Или у него всегда видеоняня с собой?

— Для тебя презент, — уточняет Даниэль с важным видом. — Пригодится.

О как. Чувствую, скоро в мою квартиру переедет весь «Детский мир».

Тихо как мыши мы выходим из комнаты, топаем на кухню.

Даниэль ставит на стол торт, а я завариваю чай.

Через пару минут мы уже сидим с ним за столом.

В прозрачном чайнике раскрываются листья зеленого чая, в тарелках лежит по кусочку торта «Панчо» с ананасами.

Беру вилку, ковыряю торт, достаю кусочек ананаса и кладу в рот, чувствую кисло-сладкий вкус.

Любимый торт и чай добавляют уюта моей кухне.

Я смотрю в глаза Даниэлю, вижу, насколько ему приятно сидеть здесь со мной. На какие-то секунды в комнате воцаряется до боли узнаваемая семейная атмосфера, какая была у нас раньше.

Мы и вправду с ним как будто до сих пор женаты.

Вот только… Мы развелись.

Наверное, в моем лице что-то меняется, потому что Даниэля буквально перекашивает.

Он начинает говорить первым:

— Кать, я ведь совсем не хотел тебя обидеть этим ремонтом. Даже в мыслях не было. Почему ты так воспринимаешь мою заботу? Я ведь ничего плохого не хотел…

Ну да, ну да. Дай я тебе руку сломаю, а потом пластырь наклею. И чего это ты за пластырь ругаешься, я ж ничего плохого не хотел, когда его клеил.

Он ведь меня сломал тем разводом, и никакой ремонт не возместит того урона.

— Я вообще не понимаю, зачем ты решил мне помогать! То есть если бы ты сейчас стал делать детскую, я бы поняла твою заботу о будущем ребенке. А тогда зачем? Ты ведь на тот момент только съехался с Зарой.

— Непонятно тебе? — хмыкает Даниэль.

— Абсолютно. Будь добр, объясни.

— Я объясню, Кать, — говорит Даниэль. — Если для тебя это не очевидно.

Он смотрит на меня исподлобья, пододвигается на стуле поближе к столу, кладет руки на столешницу, часто дышит.

Наконец выдает:

— Любить — это глагол, действие. И мне необходимо было что-то делать для тебя, чтобы хоть как-то проявлять свои чувства…

Даниэль говорит это и будто снова возвращает меня в те минуты, когда я услышала от него треклятые слова «Нам нужно развестись».

Любил он меня, ага. Как можно любить и одновременно такое творить.

— Ты развелся со мной! — Я почти кричу. — Променял меня на другую женщину…

Даниэль начинает не на шутку злиться, шипит в ответ:

— Не менял я тебя ни на кого! Я не хотел с тобой разводиться. Меня колбасило от мысли, что я тебя оставлю. Меня буквально наизнанку выворачивало от одной только идеи, что придется с тобой расставаться! Кать, ты не знаешь, через что я прошел…

От его слов у меня отвисает челюсть.

Бедный Даниэль, не хотел он меня оставлять. А каково было мне? Ведь это не я оставляла, а меня… Нагло кидали, меняли на более плодовитую особь женского пола.

— А кто заставлял тебя со мной разводиться? — В моем голосе звучат слезы.

Даниэль тяжело дышит.

— Я объяснял тебе это множество раз. Я не мог оставить ребенка, мне бы потом даже видеться с ним не дали, отец Зары так мне и заявил. Либо становлюсь полноценным отцом, либо никаким. Я не на другую женщину тебя менял, Кать! Сделал это, чтобы иметь возможность воспитывать собственного ребенка, быть с ним, занимать какую-то часть в его жизни. И то только лишь потому, что думал, что с тобой мне это не светит. Ведь мы с тобой четыре года пытались зачать! Сколько анализов сдали, сколько клиник исходили…

— Но я ведь беременна! — Тычу в потолок указательным пальцем.

— Поверь мне, знай я про твою беременность, ты бы вообще про Дана не узнала, и про Зару не услышала. Между правом быть отцом твоего ребенка или ее, я бы выбрал тебя. Не колебался бы ни секунды… Но Даниэль уже есть, и я не могу засунуть его обратно. Я люблю этого пацана. Если бы ты только попыталась понять…

Для того, чтобы что-то понять, нужно быть в материале. А я только теперь узнаю заветные факты.

— А почему ты мне это тогда не сказал? — Упрямо на него смотрю. — Чисто по-человечески подошел бы и признался, что гульнул и сделал ребенка на стороне. Что хочешь быть ему отцом… Может быть, я бы попыталась как-то это понять. Но вместо этого ты меня ударил в самое больное, проехался по моему бесплодию…