Я есть Закон! (СИ) - Опсокополос Алексис - Страница 45

И тогда я усилием воли принудительно перезагрузил свои когнитивные процессы, безжалостно сбрасывая этот аномальный эмоциональный фон. Я Верховный Трибунал! Я само воплощение Закона! А Закон не рефлексирует и не топчется на пороге из-за эфемерных категорий «человечности».

Окончательно подавив бунт биологической оболочки, я зашагал к лавочке, на которой сидели бабки.

— Добрый день. Мне необходимо установить точные координаты местного опорного пункта полиции, — официально обратился я к трём старушкам, прервав их оживлённую дискуссию.

Одна из них смерила меня оценивающим взглядом и ответила:

— Опорный-то? Да вон, за соседним домом пристройка с железной дверью.

— Слушай, милок, раз уж ты всё равно к нашему участковому идёшь, будь человеком, передай ему жалобу! — подключилась вторая бабка. — Устную, но строгую!

— Суть правонарушения? — по привычке уточнил я.

— Так, Верка со второго этажа! — тут же подключилась третья пенсионерка. — Она специально по вечерам мойву жарит с открытыми окнами, чтобы нас всех тут потравить! Мы кашляем, задыхаемся! Чувствуешь гарь?

Я принюхался. Чем-то жареным в воздухе пахло, но до понятий «потравить» и «гарь» этот еле уловимый шлейф недотягивал.

— Слегка пахнет, — сказал я.

— Пахнет⁈ — возмущённо воскликнула третья бабка. — Вам, миленький, нос лечить надо! Это не пахнет! Это воняет!

Старушки мгновенно распалились и, перебивая друг друга, начали вываливать на меня различные жалобы. Поток их претензий к мирозданию рос в геометрической прогрессии: от шумных подростков и подозрительно богатых дворников до масонов в местном ЖЭКе. А в довершение всего они обрушили весь свой праведный гнев на самого участкового.

— Дармоед он! — припечатала первая бабка. — Мы к нему ходим, как на работу, бдим, сигналы подаём! А он не слушает! Говорит: «Пейте таблетки, Зинаида Марковна, и не мешайте работать». Не хочет делом заниматься полиция! Одни отписки! Скажи ему, что мы до министра дойдём!

Поняв, что этот поток сознания сейчас затянет меня в чёрную дыру локальной паранойи, я пообещал всё передать и спешно эвакуировался с линии огня. И направился в сторону кирпичной пристройки.

Однако на половине пути мои шаги снова стали замедляться. Аналитический модуль лихорадочно выстраивал новые логические цепочки. А какова вероятность, что объект Фискин в данный момент находится по месту своей фактической регистрации? Сегодня рабочий день. Он может быть в магазине, в поликлинике, на работе, в конце концов. Привлекать сотрудника исполнительной власти, отрывать его от дел, пусть даже он просто пьёт чай, скрываясь от Зинаиды Марковны, и вести к закрытой двери — это грубейшее нарушение принципа процессуальной экономии.

«Именно так», — с облегчением подтвердил я самому себе. Моё решение зайти к Фискину в одиночку продиктовано исключительно железной, холодной логикой, а вовсе не тем странным, пугающим чувством, которое шевелилось в груди. Я просто проведу предварительную разведку. Убедившись в собственной непогрешимости, я развернулся и направился к нужному подъезду.

Поднявшись на этаж, я остановился перед знакомой дверью. Расстегнул портфель. Достал официальное предписание ювенальной полиции. Безупречный документ, наделяющий меня абсолютной властью над судьбой этого человека. Я посмотрел на строгие печатные строки, на синюю печать. Затем перевёл взгляд на кнопку звонка.

Моя рука с зажатой в ней бумагой потянулась к кнопке. Я нажал на неё. В глубине квартиры раздалась трель. Послышались шаги. Кто-то подошёл к двери, щёлкнул замком…

И в этот самый микромомент, за долю секунды до того, как дверь открылась, какая-то неведомая сила заставила мою руку дёрнуться. Я стремительно, почти рефлекторно сунул официальную бумагу назад в портфель.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Фискин. От него пахло дешёвым, но свежим мылом и одеколоном после бритья, а не перегаром. На нём была чистая, хоть и старая, рубашка и домашние брюки. Он выглядел… неплохо. Но самое странное — в его глазах не было ни агрессии, ни испуга. Едва увидев меня на пороге, Фискин как-то виновато ссутулился, отвёл взгляд и, к моему полному изумлению, выглядел он откровенно смущённым.

Я набрал в грудь воздуха, готовясь зачитать предписание и объявить, что с этого дня Светлана будет проживать на его жилплощади, хочет он того или нет. Но не успел произнести ни слова.

— Илья, если не ошибаюсь? — произнёс Фискин, переступая с ноги на ногу. — Здравствуйте. А вы… проходите. Пожалуйста.

Я стоял на пороге с заготовленным приговором, а объект приговора совершенно неожиданно активировал протокол под названием «погостить». К такому развитию событий я был не готов, но через порог шагнул. Фискин закрыл за мной дверь и тут же суетливо предложил:

— Пройдёмте на кухню?

Я мысленно зафиксировал повышение статуса визита. Проход на кухню в местной социальной иерархии означал серьёзный, доверительный уровень протокола «погостить». Пока мы шли по коридору, мой взгляд на автомате отметил изменения в окружающей среде: в квартире было чисто. Не идеальная стерильность, но полы были вымыты, вещи убраны.

— Я как раз чай заварил, — сказал Фискин и усадил меня за стол, накрытый чистой клеёнкой.

Отец Светы засуетился, доставая чашки, наливая заварку, выставляя на стол вазочку с сушками и конфетами. Я сел, положил руки на колени и понял совершенно обескураживающую вещь: я не знаю, как начать разговор.

Будучи Верховным Трибуналом, я тысячи раз вручал предписания, зачитывал вердикты и выносил смертные приговоры целым звёздным системам и цивилизациям. Но за всю мою многовековую практику меня ни разу в этот момент не поили чаем. Ни один приговорённый не подсовывал мне вазочку с сушками. Протокол Исполнения был грубо нарушен этой внезапной, обезоруживающей бытовой вежливостью. Что-то шло вообще не так, но что именно — я пока не мог сформулировать.

Фискин сел напротив, обхватил свою чашку обеими руками и, не поднимая глаз, тихо произнёс:

— Илья… вы извините меня за прошлый раз. Я так переволновался. Я ведь ужасно ждал встречи со Светой, места себе не находил, а вот так… нелепо и по-скотски всё вышло.

— Если вы ждали встречи, то почему отказались принять собственную дочь? — спросил я.

Фискин тяжело вздохнул и ответил:

— Испугался я. До одури испугался ответственности. Одно дело — алименты платить и по телефону раз в год звонить на день рождения, и совсем другое — когда перед тобой живой ребёнок стоит, за которого ты теперь в ответе. А я кто? Автослесарь, живу один, привык к бобыльской жизни… У меня паника началась. Но объяснить нормально я не смог, вот и повёл себя как последняя скотина.

А затем Фискин сделал то, что делали миллионы мужчин на этой планете до него: он начал жаловаться на жизнь и на бывшую жену. Это был классический, затёртый до дыр монолог. Фискин уверял, что он-то человек хороший, дочь любит и всегда любил искренне. А вот бывшая жена всегда была редкостной стервой. Она, по его версии, не давала ему нормально общаться с ребёнком, требовала только алименты, настраивала девочку против него и вообще рассказывала Свете про отца всякие гадости.

Я слушал его внимательно. Мой внутренний детектор чётко отсеивал субъективные оправдания от объективных фактов. Я не особо верил в кристальную святость Фискина и тотальную демоничность его бывшей супруги, понимая, что истина, как всегда, лежит где-то посередине. Но спорить и доказывать ему его неправоту я не стал — в данной ситуации это было нерационально.

— Я каждый день после вашего ухода об этом думаю, — закончил свою исповедь Фискин. — Ужасно жалею, что так вышло. Что отказался её забрать.

— Так, ещё не поздно, — спокойно произнёс я.

Фискин замер и с робкой надеждой спросил:

— Думаешь?

— Знаю.

— А… а она меня простит? — его голос дрогнул. — Вот после всего, что я в прошлый раз сделал?

— Светлана не в курсе инцидента, — ответил я. — Я счёл нецелесообразным травмировать психику девочки и не сказал ей, что её отец повёл себя неподобающим образом. Мне пришлось её обмануть. Я сказал, что вас в тот день не было дома.