"Фантастика 2026-113". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Казьмин Михаил Иванович - Страница 175

Ждать, пока Эмма освободится, пришлось чуть больше получаса, что особенно неприятно — в обществе Волосовой. Помощница-шпионка внимательно изучала конторскую книгу средней толщины, время от времени что-то отмечая в ней карандашом. По каким-то одному ему понятным признакам тёзка посчитал её книгой записи тех самых пациентов, допытываться у него, по каким именно, я не стал. Наконец из кабинета в приёмную вышел высокий крупный господин постарше шестидесяти со старомодными пышными бакенбардами, провожаемый Эммой, помощница живо поднялась и с поклоном подала господину стоявшую в углу трость, явно дорогую, сама Эмма проводила посетителя до двери приёмной, Волосова ту дверь услужливо распахнула.

— Всего доброго, ваше сиятельство, — поклонилась Эмма, получив благосклонный кивок в ответ. — Юлия Дмитриевна, проводите.

Да, пациент точно не простой…

— Граф Уваров, секретарь Академии наук, — пояснила наша подруга такое почтение.

— Вот как, — с пониманием отозвался дворянин Елисеев. — И сам сюда пришёл, не пригласил тебя к себе?

— Фёдор Сергеевич любит иной раз наносить визиты в академические институты, — с лёгкой улыбкой ответила Эмма. — А здесь ещё и здоровье поправить можно… Подождём, пока Юлия Дмитриевна вернётся, — пресекла Эмма попытку тёзки увести её в кабинет с последующим уходом в комнату отдыха, — отпущу её домой и тогда…

Вернулась Волосова быстро, возможности отправиться домой пораньше откровенно обрадовалась, затягивать со сборами не стала и вскоре мы с Эммой удалились, наконец, в комнату отдыха. Я, уж простите, уклонюсь от описания устроенных нами сладких безумств, но потрудились мы в них на славу, если бы, конечно, такая слава нам вдруг зачем-то понадобилась.

— Витя, — как обычно, в первом подходе к телу подруги нашим общим телом управлял тёзка, к нему Эмма и обратилась, — ты сможешь узнать, для кого Юлия Дмитриевна за мной шпионит? Для Кривулина, для Чадского или для них обоих?

Оп-па! Неожиданно, очень неожиданно. Экспресс-дискуссия между нами с дворянином Елисеевым на предмет исполнения или неисполнения приказа Денневитца не раскрывать Эмме истинное лицо её помощницы победителя не выявила, но решение мы нашли.

— Смогу, — пообещал тёзка. — А она точно шпионит?

Идея, на которой мы с тёзкой сошлись, была проста. Сейчас Эмма расскажет, на каком основании она уверена в негласном присмотре со стороны помощницы, дворянин Елисеев доложит о том Денневитцу, и тот либо пересмотрит своё мнение, либо снабдит подчинённого какими иными инструкциями, там и посмотрим. Мне лично казалось, что успехи Эммы в раскрытии тайных делишек Волосовой подтолкнут тёзкиного шефа к большему доверию нашей подруге, и тогда тёзка сможет сказать ей не про Яковлева, конечно, но хотя бы про то, что помощница шпионит для директора.

— Шпионит, — скривилась Эмма. — Подслушивает, когда я по телефону говорю, выглядывала, бывало, когда я выходила, смотрела, в какую сторону пошла. В вещах моих кто-то копался, я её за руку не ловила, но больше-то некому…

Ну да, вряд ли это были люди Чадского, эти бы покопались так, что Эмма и не заметила бы. Вот спрашивается: и зачем оно Кривулину? Неужели боится какого подвоха в выявлении потенциальных сумасшедших? Или хочет, что называется, держать руку на пульсе? Или тут ещё что-то, о чём мы пока не знаем? Однако же с темы надо было поскорее съезжать, всё равно, пока тёзка не поговорит с Денневитцем, сделать мы тут ничего не можем.

По счастью, действенный способ переключить внимание Эммы на другое у нас с тёзкой имелся — ну, вы понимаете. Поэтому очень уже скоро ей стало не до тревожных мыслей о коварной помощнице, и когда мы вновь оказались бессильными и счастливыми, разговор пошёл совсем о другом.

Эмма составила список очерёдности на обследование. Первыми пройти через её кабинет должны были институтские начальники, включая ротмистра Чадского, затем сотрудники со способностями, начиная с тех, у кого признаков наличия тех способностей было больше, затем прочие чины секретного отделения, далее работники, имеющие отношение к профильной деятельности института, и в последнюю очередь работники, такого отношения не имеющие. А что, логично — чем больший вред может принести на своём месте человек с умственным или душевным расстройством, тем скорее должен он попасть в добрые руки Эммы Витольдовны. Соответственно, основная часть помощи, которую Эмме должен был оказать дворянин Елисеев, приходилась на верхнюю часть списка, а значит, и на первый период будущей работы нашей дамы.

Впрочем, со свойственной ей основательностью Эмма не собиралась останавливаться на этом списке и несколько позже планировала вернуться к пациентам институтского сумасшедшего дома, надеясь, что кого-то из них удастся если и не вернуть к нормальной жизни, то хотя бы привести в более-менее приемлемое душевное состояние. Тёзка, правда, по этому поводу настроен был скептически, но загнал свои сомнения подальше, чтобы не обижать Эмму. Я пока со своим отношением к этой её затее не определился.

Приятно проведённые вечер с ночью, ещё немного любовных радостей с утра, плотный завтрак в только-только открывшейся столовой — всё это обеспечило нам с тёзкой бодрое и приподнятое состояние, в котором мы и принялись за работу. Ко времени, когда можно было отправиться на второй завтрак, дворянин Елисеев написал немало букв, добавил к ним энное количество знаков препинания и всё это вместе вполне тянуло на звание введения к сводному изложению техники ускоренного внушения. Правда, на мой взгляд, требовались некоторые правки, вносить которые у тёзки желания не было, и после недолгого спора мы всё-таки отбыли в столовую, чтобы сделать перерыв, после которого, как я надеялся, товарищ перечитает написанное и прислушается к голосу разума в моём изложении. Идея оказалась правильной — вернувшись после лёгкого перекуса с чаем к работе, тёзка вновь обратился к тексту и согласился с моими правками.

Дальше, однако, дело шло уже не так весело, и когда настало время обеда, успехи, нами достигнутые, можно было назвать разве что скромными. Не лучше пошло и потом, так что к концу дня мы оба смирились с тем, что кончится столь прекрасно начавшийся день, скажем прямо, так себе.

Возвращение в Кремль эти наши не лучшие ожидания поначалу подтверждало — Денневитца на месте опять не оказалось, но секретарь передал приказание шефа дождаться его и написать рапорт об институтских делах, не иначе, чтобы тёзка не терял времени зря. К исполнению приказа дворянин Елисеев, подошёл тем не менее добросовестно и в какой-то мере творчески, накатав целых два рапорта — о планах Эммы и о её подозрениях в адрес Волосовой, писать о работе над преобразованием бумаг Хвалынцева в удобный вид мы посчитали пока что излишним ввиду отсутствия видимого продвижения. Тёзка как раз успел закончить писанину и сдать её секретарю, когда выяснилось, что с оценкой завершения дня как не самого хорошего мы, кажется, поторопились — в приёмную вошли надворный советник Денневитц и давно нами с тёзкой не виденный титулярный советник Воронков. Выглядели оба заметно усталыми, но вполне довольными. Вот интересно: останемся ли довольными мы с дворянином Елисеевым, услышав новости, которыми они поделятся?

Глава 28

Много интересного

— Прежде всего, Виктор Михайлович, я должен объяснить вам, почему не привлекал вас к розыску в последнее время, — начал Денневитц, когда мы уселись за стол для совещаний в его кабинете.

Это, конечно, не извинения, но всё равно нечто из ряда вон — начальник разъясняет подчинённому смысл своих решений. Записать бы на века золотыми буквами на серебряной доске, да больно дорого получится…

— Мы с Дмитрием Антоновичем признательны вам, Виктор Михайлович, за ваши ценные замечания и наблюдения в ходе розыска, как и за ваши блестящие из них выводы, равно и за вашу феноменальную способность ощущать ложь, — так, а вот начальственные славословия в адрес подчинённого — тут впору испугаться. Как говорится, кому много дано, с того много и спросится, а надавал Карл Фёдорович тёзке столько, что представлять размер будущего спроса было как-то даже боязно. — Выводы ваши, должен сказать, в немалой степени подтвердились, — надворный советник разливался соловьём.