"Фантастика 2026-113". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Казьмин Михаил Иванович - Страница 174

Глава 27

День хороший и день так себе

В Михайловский институт дворянин Елисеев отправлялся только что не с песней. Я хорошо его понимал, но вот моё собственное настроение от тёзкиного сильно отличалось и совсем не в лучшую сторону. Что-то часто в последнее время стала вспоминаться мне моя жизнь в собственном теле, а сегодня ночью все эти воспоминания странным образом преобразовались в яркий и почти что реалистичный сон, причём снились мне самые приятные моменты жизни — девушка, с которой у меня были недолгие, но исключительно красивые и приятные отношения после развода с первой женой и незадолго до знакомства с будущей, а затем и бывшей второй; первые два года во втором браке; встречи с дочкой после второго развода; её выпускной в школе; целая череда других ярких событий… В последний год с небольшим всегда говорил, и сейчас повторю, что нынешнее моё существование в качестве мозгового квартиранта в молодом здоровом теле дворянина Елисеева один хрен лучше небытия, но… Да что тут говорить, сами прекрасно всё понимаете. А раз понимаете, то рассказывать вам, как на меня действовали такие воспоминания, было бы излишним.

Я, конечно, от души надеялся, что это временно, что пройдёт ещё день-неделя-месяц-два-три, в крайнем случае полгода или даже год, и к жизни вторым номером в тёзкином теле я привыкну окончательно и бесповоротно, поэтому свои ностальгические приступы от тёзки старательно и успешно скрывал, благо, и сам товарищ без особой необходимости подробностями той моей жизни интересоваться давно уже перестал. Чужой мой мир для дворянина Елисеева, совсем чужой, а потому первоначальный и вполне тогда естественный интерес к иной жизни со временем столь же естественно у тёзки и прошёл. Было дело, ворошить моё прошлое вовсю пыталась Эмма, но и она как-то в последнее время поумерила свою нездоровую активность в этом не самом приятном для меня деле.

М-да, Эмма… Тоже вот неоднозначное явление в нынешней моей жизни, если выражаться нейтрально и наукообразно. С одной стороны, чувства, нас с ней связавшие, позволяли мне считать свою теперешнюю жизнь в некоторой степени похожей на полноценную, это да, и даже не могу по-настоящему выразить, как я этой замечательной женщине за такое благодарен. С другой же стороны, проявлять эти чувства и переводить их в сладостные ощущения я могу только в тёзкином теле, а какие проблемы поджидают нас тут, я опять-таки уже говорил, и повторять эти грустные размышления никакого смысла не вижу. Ладно, делать нечего, придётся пока что жить сегодняшним днём, а там, что называется, будет видно…

Кстати, о том, что видно. Пока мы ехали от Кремля до Сокольников, вид здешней Москвы, нравившийся мне куда больше той Москвы, что мне пришлось оставить, немного примирил меня с реальностью и настроение моё хоть чуть-чуть, но повысилось. А уж когда тёзка сразу после директорского кабинета зашёл к Эмме, мои невесёлые мысли как-то сами собой отодвинулись на задворки сознания. К Эмме дворянин Елисеев заглянул исключительно чтобы известить её о возможности остаться здесь на ночь, причём, добрая душа, предоставил право сказать это нашей подруге мне. Эмма, понятно, обрадовалась, и этот её радостный вид окончательно привёл меня в хорошее настроение.

Это самое хорошее настроение не смог мне испортить даже разбор записей Хвалынцева, к которому мы с тёзкой приступили после захода к Эмме, а затем в секретное отделение. А в таком настроении и сама работа пошла веселее, я как-то очень уж быстро определял, куда следует отнести содержание того или иного обрывка, и подсказывал правильное решение тёзке, а потом с полного его согласия вообще взял почти всю эту работу на себя. В итоге к обеду мы с разбором наследия Степана Алексеевича почти закончили, осталось всего четыре клочка бумаги, пристроить которые к разобранным у нас никак не получалось. Я хотел всё-таки добить их до обеда, но дворянин Елисеев настоял на немедленном походе в столовую. Ну да, организм, как я уже говорил, молодой и здоровый, так что снабжать его питательными веществами следует не только в должных количествах и сбалансированном ассортименте, но и вовремя.

Уж не знаю, что стало тому причиной — вкусный и сытный обед, моё настроение или же просто благоприятное расположение звёзд, но по возвращении из столовой на приведение этих последних четырёх клочков к общему знаменателю у нас ушло всего около получаса. Мы с тёзкой быстро сошлись во мнении, что такое дело надо отметить, и снова двинули в столовую, теперь исключительно ради крепкого ароматного чаю, маленьких румяных пирожков с малиной и пирожных-корзинок с кремом и шоколадом. А что, заслужили!

Снова вернувшись в маленький кабинет, мы сразу засели за планирование дальнейшей работы. Какой, спросите, работы, если бумаги Хвалынцева мы уже разобрали? Как это какой⁈ А свести всё это вместе, как оно было сделано в той самой тетради? А объединить потом с содержанием всё той же тетради? А найти в получившемся сводном тексте логические провалы и лакуны и хорошо подумать, чем и как их заполнить, в конце концов⁈ Да-да, так и только так! Тем более, что когда работа эта была ещё в проекте, дворянин Елисеев договорился с Кривулиным, что именно в таком виде её можно будет считать завершённой. Ну и нам с тёзкой польза с выгодой — знать после этого о технике ускоренного внушения мы будем если и не всё, то в любом случае больше, чем сейчас, и мало кто в Михайловском институте сможет с нами в том сравниться. Да, в законченном виде это попадёт в институтскую библиотеку, но, во-первых, не сразу, а, во-вторых, выдаваться потом для чтения и работы будет далеко не всем желающим — допуск станут определять Кривулин с Чадским, а может, и с дворянином Елисеевым тоже.

Ладно, это дело пусть и не далёкого, но всё равно будущего, а сейчас надо думать не о том, как замечательно мы в таком чудесном будущем заживём, а о том, как это самое будущее приблизить.

Тёзка взялся за составление плана труда, который нам с ним предстояло написать. Когда он закончил, я прошёлся по тексту со своими правками и дополнениями, ещё какое-то время ушло на согласование наших позиций, немного поспорили, не без того, и в итоге наметили всё-таки план, устраивающий обоих. По уму, конечно, стоило бы для начала познакомить с этим планом Денневитца, заручившись его дозволением на передачу документа Кривулину, но тёзкин шеф сейчас вместе с Воронковым занимался делом генерала Гартенцверга, вместе с военными копаясь в его бумагах. Впрочем, с тёзкиной стороны это была бы откровенная перестраховка, поскольку прямых указаний поступать именно так Денневитц не давал. Поэтому дворянин Елисеев переписал план набело, черновик убрал в карман (пригодится для написания рапорта надворному советнику), и с чистой совестью отправился к директору.

Планом Сергей Юрьевич впечатлился. Бегло просмотрев поданные ему три листа бумаги, директор тут же принялся их перечитывать заново, уже серьёзно и вдумчиво.

— Блестяще, Виктор Михайлович, блестяще! — выдал Кривулин, закончив чтение. — Нет, я, конечно, на что-то подобное и надеялся, но вы смогли меня удивить, честное слово! Искренне вам признателен! Мне, однако, нужно какое-то время, чтобы обдумать, как именно воплотить ваш превосходный план в жизнь наилучшим образом, а потому… — он на пару мгновений задумался, — … а потому отправляйтесь пока к Эмме Витольдовне. Думаю, сегодня работы по внушению с вас хватит.

Что ж, оспаривать авторитетное мнение директора Михайловского института мы с дворянином Елисеевым не стали и направились к нашей подруге, благо, пожелания Сергея Юрьевича тут полностью совпадали с нашими собственными. Сразу мы к Эмме, однако, не попали — та самая госпожа Волосова сказала, что у Эммы Витольдовны очень важный пациент, а потому надо подождать. М-да, интересные всё же порядки в Михайловском институте — пусть и поручено госпоже Кошельной серьёзное и до крайности ответственное дело, ограничивать её в приёме пациентов и, соответственно, заработках, никто даже не думает. А может, оно и правильно? Ну не знаю, не знаю…