Июнь 1941 года (СИ) - Махров Алексей - Страница 6

Я улегся на указанное место, подложил под голову скатку и задумался. Наконец–то мне выпала минутка покоя, чтобы оценить всё произошедшее со мной за неполные два часа.

Я погиб при штурме «укрепа». Факт.

Я каким–то образом попал в прошлое. Факт.

Мое сознание перенеслось в тело девятнадцатилетнего парня. Факт.

Сейчас — двадцать второе июня 1941 года и я нахожусь на линии фронта. Факт.

С фактами не поспоришь!

Что делать?

Выжить. Первое — выжить. Второе — использовать свои знания. Я знаю, как минировать и разминировать. Я знаю тактику немецкой армии. Я знаю, где они нанесут главные удары. Я знаю всё это — но как передать знания тем, кто меня даже слушать не станет?

Никак. Пока — никак. Надо сначала заслужить доверие. Стать своим. Показать себя в бою — что я, собственно, уже начал делать. А потом — понемногу, шаг за шагом, влиять на события.

Я приподнялся на нарах и развязал горловину вещевого мешка. Что оставил мне предшественник? Половинка куска мыла, зубная щетка с натуральным ворсом, баночка с зубным порошком. Бритвы и помазка нет — видимо, бриться рановато, не отросло ничего. Комплект летнего белья — синие сатиновые трусы–семейки, белая майка–алкоголичка, рулончик чистого полотна — запасные портянки. Пилотка с жестяной пятиконечной звездочкой зеленого цвета. Коробочка с двумя иголками, и маленькими катушками ниток — белой, черной и зеленой. Обычный нехитрый солдатский набор…

А что в нагрудных карманах?

Комсомольский билет. Плотная серая бумага. Фотография — молодой парень, стриженный под полубокс, сильно похожий на меня в молодости. «Сошников Владимир Михайлович. Год рождения — 1922. Дата вступления в ВЛКСМ — 1938 год». Отметки об уплате членских взносов…

В том же кармане — помятая черно–белая фотокарточка «5×9» с «фигурно» обрезанными краями — волной. На ней запечатлена девушка в летнем ситцевом платьице. Совсем юная, с косами, уложенными вокруг головы. Глаза светлые, смеющиеся. На обороте — мелкие буквы: «Вовчуку от Кати. Помни и жди. 1940 г.»

И сложенный вчетверо листок желтоватой бумаги, исписанный аккуратным девичьим почерком. Я развернул его. Чернила чуть выцвели, бумага потерлась на сгибах.

«Вовчук, здравствуй! Пишу тебе уже третье письмо, а от тебя всё нет ответа. Знаю, у вас ученья, но ты уж черкни хоть пару строк, я волнуюсь. У нас в колхозе начали сеять яровые, я теперь звеньевая, представляешь? Тетка смеется — говорит, ты у меня теперь начальница. Когда у тебя отпуск? Приезжай — я тебе пирог с капустой испеку, как ты любишь. Береги себя, Вовчук. Не лезь куда не просят. Помни, что тебя ждут. Целую. Катя».

Я прочитал письмо дважды. Потом еще раз. От этих простых, теплых слов из другой, невозможной уже мирной жизни, на глаза сами собой навернулись слёзы.

Этого парня любили. Его ждала девушка, пирог с капустой обещала.

А ведь он погиб здесь, на этом клочке земли, во время артобстрела — не зря Зимин говорил про стеклянные глаза, а Олег добавил про холодные руки. Умер Вовчук, так и не узнав, чем кончится война. Но теперь его фамилия не станет очередной строчкой в списке потерь. И неизвестная мне Катя не получит похоронку — каким–то непонятным образом его тело ожило. И в нем — я. Тоже Владимир Михайлович Сошников.

Я теперь — он. И его долг — это мой долг. Я должен выжить. Должен дойти до Берлина. Должен сделать то, что не успел тот, прежний парнишка, чью жизнь я принял в наследство.

Я аккуратно сложил письмо и спрятал в нагрудный карман. Вместе с фотокарточкой и комсомольским билетом.

Это были не мои вещи. Но теперь они стали моими.

Разобравшись в своих чувствах, я слез с нар и вышел наружу, не в силах сидеть на месте. Снаружи сильно припекало солнышко, высоко в голубом небе носились и чирикали какие–то птички. Потревоженные, должно быть, канонадой.

Зимин стоял в двадцати метрах от блиндажа. Он замер, немного высунувшись из окопа, всматриваясь в тонкую ниточку кустарника на дальнем конце поля. Увидев меня, оторвался от своего увлекательного занятия и пробурчал недовольным голосом:

— Ты чего вскочил, Володька? Велел же тебе отдыхать!

— Не спиться, «Зима», башка трещит, словно с похмелюги!

— Ладно, постой здесь, подыши свежим воздухом, — разрешил сержант. — Это тоже полезно.

Мы несколько минут постояли молча, вглядываясь в линию горизонта. Но никакого движения не обнаружили.

— «Зима», а где моё… оружие? — осторожно спросил я. — А то у меня только «Наган» остался, да и тот без патронов! — я, словно в подтверждение своих слов, вытащил из–за пояса револьвер с пустыми каморами в барабане.

— Так ведь твой винтарь… того, — неопределенно выразился сержант. Поймав мой удивленный взгляд, Зимин дополнил информацию: — Твою винтовку в щепки размолотило. Когда тебя… ну, когда тебя… накрыло.

— А у меня обычная трехлинейка была? — предположил я, пощелкав пальцем по клапану одного из патронташей на поясе — обычные винтовочные обоймы как бы намекали, что «СВТ» или «ППД», замеченные мной у остальных разведчиков, моим штатным оружием не являлись.

— Трехлинейка была! — кивнул сержант. — Но не обычная! А штучной работы, с оптическим прицелом.

— Так я что — снайпером был? — удивился я.

— Хм… был… — нахмурился Зимин. — Надеюсь, что ты им остался — жаль будет терять такого меткого стрелка. Ты точно ничего не помнишь, Володька?

— Надеюсь, что в нужный момент руки сами… хм… вспомнят! — пожал я плечами.

— Патронов к «Нагану» я тебе отсыплю, есть у меня небольшой запас, а вот с винтовкой… — сержант призадумался, потирая подбородок. — Такую винтовку сейчас не достать. Второй такой даже на дивизионном складе вооружения не было. Возьми пока «дегтярь» — вон тот, в соседней ячейке стоит. Хозяина его, Гришку Дубченко, час назад убило. Осколок прямо в лоб…

Я двинулся в указанном направлении, чтобы вступить во владение ручным пулеметом, но тут раздался хорошо знакомый гул. Похожий на звук работы реактивного двигателя, но более тонкий.

К нам летел артиллерийский снаряд.

Рефлексы сработали раньше, чем я успел осознать.

— Ложись!!! — заорал я, и в три прыжка преодолел разделявшее нас расстояние. Бесцеремонно схватил сержанта за шиворот — гимнастерка затрещала, — и швырнул его вниз, в подбрустверную нишу. Сам упал сверху, прижав его к земле.

И в этот момент рвануло буквально над головой.

Снаряд лег перед бруствером, точно напротив того места, где только что стоял Зимин. Комья земли, камни, осколки — всё это ударило в стены окопа, забарабанило по плетеной обшивке. Мое тело тряхнуло так, что зубы лязгнули.

А потом наверху рвануло еще раз. И еще. И еще. Снаряды выли на разные голоса — одни чуть выше, другие чуть ниже. Их было много. Слишком много. Немцы били методично, квадратно–гнездовым способом. Такой плотности огня я не видел даже в разгар боев за село Вербовое на Запорожье. Земля стонала. Каждый близкий разрыв отдавался во внутренностях глухим болезненным ударом. В воздухе висела пыль пополам с пороховым дымом, от которых першило в горле. Воздух сделался плотным, вязким. Дышать стало тяжело.

Спустя несколько минут — вечность — обстрел начал стихать. Разрывы удалялись, смещались на левый фланг. Потом всё стихло.

Наступила тишина. Пронзительная, звенящая, как натянутая струна.

Я оторвался от спины Зимина, откатился в сторону и сел. По лбу текло что–то теплое — я провел рукой по лицу — на ладони осталась грязь пополам с кровью. Похоже, что кожу посекло мелкими камешками. Пустяки.

Сержант медленно поднимался, держась за стену окопа.

— Ты… Ты мне жизнь спас… — он посмотрел на меня с изумлением, граничащим с ужасом. — Откуда ты… Как ты понял, что он летит в меня?

— Да я и не понял, — устало ответил я. — Услышать, куда упадет снаряд, невозможно. Сочтемся, — я поднялся на ноги. — Надо готовиться — немцы сейчас опять полезут.

И, словно в ответ на мои слова, откуда–то донесся крик:

— Противник с фронта! К бою!