Июнь 1941 года (СИ) - Махров Алексей - Страница 5

Я ожидал увидеть что–то примитивное — землянку с парой накатов из тонких жердей, с низким лазом, завешанным рваной плащ–палаткой. Но то, что предстало перед глазами, заставило задержать дыхание. Это было серьезное фортификационное сооружение. Входной проем закрывали створки, сколоченные из дюймовых досок. Перекрытие — три наката толстенных бревен, а сверху — слой утрамбованного грунта не менее двух метров толщиной.

Когда я вошел внутрь, мои глаза еще несколько секунд привыкали к полумраку. Блиндаж был просторный — метров шесть на пять. Стены аккуратно обшиты горбылем. Пол выложен досками. Справа и слева от входа — двухярусные нары, на которых валялись вещевые мешки и скатки шинелей. Посередине — длинный стол. Вокруг него — лавки. Всё очень добротное, сделанное на совесть и рассчитанное на длительную эксплуатацию.

На столе была разложена полевая карта, испещренная цветными, красными и синими, карандашными пометками, стояла карбидная шахтерская лампа. Пахло табачным дымом, оружейным маслом, сырой землей и мужским потом. Тяжелый, но привычный запах обжитого военного укрытия.

— Заходи, заходи, — Орлов подтолкнул меня к столу. — Садись. Вот сюда.

Он усадил меня на лавку и тут же засуетился. Достал из вещмешка бумажный кулек, развернул. В нем оказалось десяток пирожков — холодных, помятых, но все еще румяных и аппетитно пахнущих. Я не удержался, сразу схватил одного из «красавцев», одним махом откусил половину, и принялся торопливо жевать. Олег вытащил эмалированную кружку, налил в нее холодного чая из большого жестяного чайника.

— Ешь, Вовчук. Ешь. Восстанавливай силы. Тебе сейчас надо…

В блиндаж вошел Зимин. Сел напротив, достал папиросу, но закуривать не стал, вертел ее в пальцах, не зная, наверное, с чего начать разговор. Кучеряво живут — младший комсостав папиросами балуется. Впрочем, это довоенные запасы и они скоро закончатся, все массово перейдут на самокрутки из газетной бумаги и махорки.

— Ну что, Володь, — сказал он, наконец решившись. — Давай я тебе объясню ситуацию. А то ты сейчас, как дитё малое. А враг не ждет.

Я только кивнул, продолжая уплетать за обе щеки чудесные пирожки, даже не понимая, из чего состоит начинка. Вкус еды еще не восстановился.

— Значит так, — сержант понизил голос. — Мы с тобой служим в 54–й отдельной разведывательной роте 75–й стрелковой дивизии. Которая входит в 28–й стрелковый корпус 4–й армия. Вспоминаешь?

Я покачал головой.

— Ясно. Ну, слушай дальше. Комвзвода у нас… был… лейтенант Дроздов. Он погиб полчаса назад. «Наган» у тебя за поясом — судя по всему — его. Не дергайся, оставь себе. Комроты — капитан Тарасов. Он был ранен на рассвете, но остался в строю, с нами, стало быть. Командир он неплохой, но как человек — говнистый. Всё у него по правилам должно быть. Наша рота в батальон или полк не входит, а подчиняется непосредственно штабу дивизии. Комдив — генерал–майор Недвигин. Хороший мужи… мужчина, — сержант явно хотел сказать «мужик», но постеснялся так назвать генерала. — Мы стоим на позициях около городка Малорита. Это южнее Бреста, километров сорок. Левый фланг Брестского оборонительного района. Что–нибудь вспомнил?

Я кивнул.

— Брест и Малорита. В Бресте вроде бы какая–то старая крепость есть, а в Малорите штаб дивизии стоял?

— Верно! Ну вот — начинаешь потихоньку отбитые мозги в кучку собирать! — обрадовался сержант, но под осуждающим взглядом Орлова поперхнулся и добавил официальным тоном: — В смысле — хорошо, что память возвращается.

— А какая обстановка на… фронте? — осторожно подбирая слова, спросил я.

— Похоже, что это уже… война! — тяжело вздохнул Зимин. — Для провокации как–то всё… слишком! Немцы переправились через Буг сегодня утром, в четыре часа. Сразу в нескольких местах. Связь с командованием сразу пропала. Что происходит на других участках границы… в смысле — фронта, мы не знаем. Один из стрелковых полков дивизии окружен недалеко от берега. Мы предприняли несколько контратак, но так и не смогли сбросить немцев с плацдармов. Недвигин приказал отступить на запасные позиции. И с восьми утра мы отбиваемся здесь.

— Сильно фрицы напирают? — спросил я. Голос постепенно окреп и стал немного увереннее.

— Не то слово, — Зимин сплюнул. — Уже четыре атаки отбили. А между атаками — артобстрелы. Как по расписанию. Все траншеи перекопали.

Господи… Я с ужасом понял, что это только начало. Полдень первого дня войны… Самое начало пожара, в котором сгорят миллионы советских людей, как военных, так и гражданских.

Меня пробрала дрожь. Не от холода — от осознания масштаба катастрофы, свидетелем начала которой я стал.

Я знал будущее. Я знал, что будет с этими людьми. С этим сержантом, с тощим мальчишкой Олегом, с сотнями тысяч таких же парней в выгоревших гимнастерках. Они еще не знают. Они еще верят, что врага остановят через неделю, что вот–вот подойдет подкрепление, что…

— Ты чего? — Зимин насторожился. — Побелел весь.

— Голова, — я провел ладонью по лицу. — Голова раскалывается.

— Ты ешь, ешь. И чай пей.

Я отхлебнул остывшего чаю. Жидкость освежила пересохшее горло, и стало чуть легче.

— Слушай, «Зима», а что это за мужик меня хвалил после рукопашной? — спросил я. — Седой такой, на петлицах две звезды?

— Вот ведь чёрт… Да ты реально совсем с головой рассорился, Володя, — с жалостью сказал сержант. — Это же и был наш комдив — генерал–майор Семен Иванович Недвигин. Последнюю контратаку он лично возглавил. Эх, Володька… Надо ж такое ляпнуть. Мужик со звездами… — передразнил он меня.

— «Зима», а откуда комдив меня знает? — задал я животрепещущий вопрос. — Он меня по фамилии называл.

— Так ты неделю назад отличился! — улыбнулся сержант. — В пункте постоянной дисклокации шпиона схватил! Тот под поляка замаскировался, а ты и говоришь: мол, акцент у него немецкий. Ну, патрульные его приняли… под белы рученьки. В Брест отвезли потом, в управление НКВД. Оттуда через два дня донесение: так и так, действительно шпион, выражаем благодарность за содействие. Вот тогда комдив тебя к себе вызвал и обещал медаль дать. Но за сегодняшнее геройство тебе вообще орден полагается!

Орлов подсел ближе, заговорил тихо и быстро:

— А помнишь, Вовчук, как мы с тобой вчера вечером на посту стояли? Ты еще говорил — тревожно что–то. Шум с той стороны слышен. Моторы гудели за Бугом. Мы Дроздову доложили, а он отмахнулся: «Провокация, — говорит, — не поддаваться». А утром…

— Заткнись про утро! — внезапно рявкнул Зимин. В его голосе прозвенел металл. — Утро уже было. Теперь день. И нам его пережить надо.

Орлов замолчал, втянув голову в плечи.

Я смотрел на них и пытался запомнить каждую черту лица. Зимин, хоть и молод, но явно опытный вояка. Прошедший финскую, уверенный в себе, но веселый, компанейский. В глазах — усталость, но не обреченность. Такой будет драться до конца.

Орлов — с виду — совсем мальчишка. Худой, угловатый, но чувствуется в нем сила — как физическая, так и духовная. Он несколько раз ранен — на левой скуле глубокая царапина, кисть правой руки замотана грязным бинтом. Но не ноет и не канючит. Значит, есть в нем стержень.

Мои… товарищи.

Именно бок о бок с ними мне предстоит воевать.

— Ладно, пойду парней проверю, я теперь во взводе за старшего, — Зимин встал. — Ты, Володька, приляг пока, отдохни. Вот твое место, вот твой «сидор» лежит, скатка. Полчаса тишины у тебя точно есть, пока немцы опять не попрут. Если совсем худо станет — кричи. А ты, Орлов, бегом на пункт боепитания, принеси еще патронов. Заодно проверь, как там комроты, не поплохело ли ему. Понял?

— Понял, — Орлов вскочил, схватил «СВТ» и исчез в дверном проеме.

Зимин задержался на пороге, обернулся.

— Память вернется, — сказал он уже мягче. — Ты главное, Володь, не кисни. И еще… То, что ты сегодня сделал… Когда на танк полез… Это просто трындец… Но ты нас всех, почитай, спас. С нас всех магарыч. Конечно же после войны.

Он вышел, и в блиндаже стало тихо.