Июнь 1941 года (СИ) - Махров Алексей - Страница 53

Это была просто работа. Грязная, рутинная, кровавая, но работа.

Я забирал у пулеметчиков не только «МГ», но и запасные стволы в металлических футлярах, набитые патронами «улитки» и целые ленты. Подбирал автоматы «МП–40» — некоторые были с полными магазинами, словно их хозяева даже выстрелить не успели. Потрошил подсумки, вынимал из–за поясов гранаты «М–24» с длинными деревянными ручками. Подбирал планшеты с офицеров, зольдбухи, медицинские пакеты — всё шло в общую кучу.

Бойцы рядом работали быстро, без лишних разговоров, и через час с небольшим, когда солнце почти подобралось к зениту, у бруствера выросла внушительная груда трофейного оружия: пять «МГ–34», два десятка «МП–40», несколько «Парабеллумов», гора патронов и гранат. В два вещмешка набили затворы от «Маузеров».

Последним усилием мы перетаскали всё это «добро» в блиндаж, и без сил попадали кто куда — на нары, на лавку, прямо на пол. Слышно было только тяжелое дыхание уставших людей. Я сел рядом с Зиминым, облокотившись локтями на стол, и закрыл глаза.

Первым тишину нарушил сержант. Он извлек из тайника знакомую флягу и тряхнул ей в воздухе, добившись отчетливого «булька». Красноармейцы, услышав этот звук, синхронно подняли головы.

— Помянем ребят, — тихо сказал Зимин, скручивая пробку.

Бойцы потянулись к командиру, протягивая жестяные кружки. Сержант разливал молча, стараясь не пролить ни капли, и в этом старании было что–то трогательное, почти ритуальное. В нос ударил резкий запах водки.

Зимин поднял свою кружку и обвел взглядом красноармейцев. В белом свете карбидной лампы его лицо казалось высеченным из камня.

— Пусть земля будет им пухом, — произнес сержант, и голос его дрогнул, но тут же окреп, набрал силу. — Выпьем за наших пацанов, что сегодня полегли. За Ивана Криворучко, пулеметчика. За Сашку Белова. За Петьку Синицына, гармониста нашего… эх, кто ж нам теперь «Катюшу» сыграет… — сержант горестно вздохнул. — За Николая Гаврилова, за Степана Портного.

— И за всех остальных, кто не дожил до этого часа… — добавил Круглов. — Ну, не чокаясь.

Он опрокинул водку в рот, даже не поморщившись. Я поднес свою кружку к губам и сделал глоток. Водка была теплая, она обожгла горло, и почти сразу хмель ударил в голову, но легче не стало.

Я посмотрел на боевых товарищей. Зимин пил зажмурившись. Добрынин, молодой парень с перебитым носом, глотал, давясь слезами. Седых сидел с неподвижным лицом, его пальцы, сжимавшие кружку, побелели от напряжения. Косуля мрачно глядел в стену перед собой.

Мы посидели в молчании минуту, другую. Потом Зимин тяжело поднялся и тронул меня за плечо.

— Выйдем–ка на воздух, Вовка. Поговорить надо. Наедине.

Мы вышли из блиндажа и отошли метров на десять, к изгибу траншеи, где нас никто не мог слышать. Солнце достигло середины небосвода и заливало нас ярко–золотистым, каким–то неестественно мирным светом, каким обычно бывает освещена сцена в детском театре перед началом новогоднего утренника. Над подбитыми танками всё еще поднимался черный дым, и ветер, налетавший порывами, доносил запах гари и горячей стали.

Зимин повернулся ко мне и заглянул в глаза. Долго молчал, покусывая кончик уса. Потом заговорил, и в его голосе прозвучало какое–то усталое любопытство.

— Слышь, Вовка, я тут немного подумал… — Он потер щеку, от чего запекшаяся корка на царапине отлетела и снова показалась кровь. Но Зимин не обратил на это внимания, продолжив говорить. — Ты на себя прежнего не похож. Совсем другой человек. Никакой контузией это не объяснить. Я же тебя с марта помню, когда пополнение пришло. Грамотный парень, старательный, всё схватывал на лету, но неопытный. В первом бою, на рассвете, руки тряслись. А теперь… — он покачал головой. — Ты воюешь как черт. И знаешь то, чего знать не должен. Про зольдбухи эти, про медпакеты, про запасные стволы… С танком в одиночку справился… Я финскую кампанию от начала до конца прошел, но такого не видел и не слышал. Что за хрень с тобой приключилась, а?

Я опустил глаза, уставившись на носки своих сапог, покрытых коркой засохшей грязи и какой–то бурой дряни. Что я мог ему ответить? Правду? Что я — пятидесятилетний мужик из две тысячи двадцать пятого года, проведший десятки штурмов вражеских опорников и погибший при подрыве блиндажа под Красноармейском? Что я попал сюда непонятно как, непонятно зачем, и единственное, что я знаю точно — это то, что большинство его сослуживцев погибнут в «котлах» сорок первого, а война затянется на долгих четыре года и закончится только в сорок пятом, в Берлине? Это было немыслимо. Это было бы слишком. Но и врать ему, этому простому русскому парню, который сегодня спас мне жизнь и с которым мне еще идти в бой, я не мог.

Я поднял голову и посмотрел Зимину прямо в глаза.

— Ты прав, Зима, — сказал я тихо, но твердо. — Со мной кое–что произошло… — я запнулся, подбирая слова. — Это сложно объяснить.

Зимин нахмурился, но не перебил. Его серые глаза смотрели на меня в упор — цепко, внимательно, но без угрозы.

— Ты помнишь тот день, двадцать второе июня, когда нас накрыли снарядами? — продолжил я. — Меня тогда контузило. Сильно. Вы тогда подумали, что я погиб. И я, действительно, как будто переродился. В тот момент, пока я был без сознания, я словно прожил другую жизнь. Совсем другую. Я видел будущее. Видел множество войн — еще более страшных, чем эта. Видел, как люди воюют через много десятилетий, каким оружием, какими методами. Я научился там разным полезным навыкам — тактике, минно–взрывному делу, обращению с любым оружием. Я не знаю, как это объяснить. Может, это была галлюцинация. Может, дар божий. А может, проклятье. Но я точно знаю, что должен сделать всё, чтобы помочь нам всем победить. — Я помолчал, глядя ему в глаза. — Не спрашивай подробностей, Зима. Просто поверь — я знаю, как нам выжить. И я знаю, что мы их победим. Но плата будет страшной.

Я замолчал. Тишина повисла между нами — густая, звенящая, как натянутая струна. Зимин смотрел на меня, не мигая. Его усы чуть подрагивали — он обдумывал мои слова, пытался уложить их в голове, найти им хоть какое–то рациональное объяснение. Человек сорок первого года, воспитанный на атеизме и диалектическом материализме, сейчас столкнулся с тем, во что я сам бы ни за что не поверил, если бы не столкнулся с этим лично.

Молчание затянулось. Потом сержант шумно выдохнул, потер лоб ладонью — движение было усталым, каким–то даже старческим, — и сказал:

— Ладно… Я понял только то, что ничего не понимаю. Но воюешь ты правильно, Вовка. И пока ты рядом, нам всем как–то спокойнее. — Он усмехнулся в усы, но улыбка вышла невеселой. — Так что ты это… живи. И дерись. А я уж за тобой пригляжу.

Он протянул мне ладонь. Мы обменялись крепким рукопожатием, от которого хрустнули пальцы. Это был договор. Неформальный, мужской, без лишних слов и клятв. Теперь я был для него не просто бойцом. Я был своим. До конца.

— Спасибо, Зима, — только и смог выдохнуть я.

Мы вернулись в блиндаж. Зимин сразу прошел к куче оружия, а я обессиленно рухнул на нары. Внутри было тихо, бойцы дремали, восстанавливая силы перед новым боем. Я лежал и думал о том, что ждет нас впереди. О том, что по всему огромному фронту немецкие танковые клинья уже рвутся в глубину моей страны, и что этот бесконечный, кровавый июнь — только начало тяжелого кровавого пути, который закончится на ступенях Рейхстага. Я знал это. А мои новые товарищи — нет. И в этом было мое главное преимущество и мое главное проклятье.

Дверь блиндажа распахнулась, и внутрь вошел лейтенант Смирнов. За те два часа, что мы его не видели, он успел где–то умыться — с лица исчезла корка грязи, зато стал отчетливей виден свежий шрам над бровью, — но глаза оставались такими же воспаленными, а движения — резкими, дергаными, как у человека, который держится на одном внутреннем стержне. Он обвел глазами помещение, груду трофейного оружия у входа и удовлетворенно кивнул.

— Молодцы! Прилично насобирали. Сразу видно — разведчики! — похвалил он. Потом повернулся к бойцам и добавил громче: — Товарищи, прошу внимания. Общий сбор. У меня приказ от комдива.