Июнь 1941 года (СИ) - Махров Алексей - Страница 52

— Простите, товарищ генерал.

Недвигин махнул рукой — мол, не до «политеса». Потом молча повернулся и пошел прочь, на ходу сунув пистолет в кобуру и начав застегивать гимнастерку — пальцы плохо слушались, пуговицы не хотели входить в петли. Но, отойдя на несколько шагов, генерал вдруг остановился. Повернулся. Солнце ударило ему в лицо, и я увидел, как глубоко залегли морщины на его лбу и вокруг рта. Он медленно обвел взглядом меня, Зимина, потом поле боя, усеянное трупами и горящей техникой, — и сказал негромко, но отчетливо:

— Держитесь тут, братцы, сколько сможете. Подкреплений не будет.

Глава 22

Генерал ушел. Его гордо выпрямленная спина в пропотевшей гимнастерке мелькнула среди дымящихся остовов танков и исчезла за поворотом оборонительной позиции, а мы остались стоять, глядя ему вслед. Слова, которые он бросил нам — «Подкреплений не будет» — были, по сути, приговором.

Я смотрел на поле боя, которое еще час назад ревело и грохотало, а теперь затихло, словно огромный, смертельно раненый зверь, и чувствовал, как меня накрывает та самая, особенная, знакомая по прошлой жизни усталость — не физическая, когда гудят мышцы и заплетаются ноги, а душевная, когда пустота внутри становится больше, чем всё, что тебя окружает.

Солнце, висевшее прямо над головой, казалось налитым кровью глазом, его багровые лучи окрашивали рваные облака дыма в цвета запекшейся раны, и в этом жутковатом, неестественном свете всё поле — с горящими танками, перевернутыми бронетранспортерами, телами в серых и зеленых гимнастерках — выглядело как декорация к какой–то грандиозной, апокалиптической пьесе, в которой мы все были и актерами, и зрителями одновременно.

Зимин сплюнул под ноги, и длинно, заковыристо выругался, используя незнакомые мне обороты и сочетания вроде бы давно известных матерных слов — словно выплескивая горечь и злость, успевшие накопиться за утро. Его лицо, покрытое коркой засохшей крови, было похоже на африканскую маску, и только глаза, воспаленные, красные, жили отдельной, яростной жизнью.

— Пошли, Вовка, — бросил он, не глядя на меня. Голос у него был хриплый, сорванный, но в нем слышалась та самая командирская, не терпящая возражений интонация, которая заставляет людей подниматься и идти даже тогда, когда кажется, что все силы уже кончились. — Чего встал столбом? Надо раненым помощь оказать. И павших прибрать.

Я молча кивнул, и мы двинулись обратно к линии траншей. Брустверы осыпались, превратившись в бесформенные груды земли вперемешку с обломками досок. Ходы сообщения были завалены трупами и стонущими ранеными. Среди этого хаоса бродили выжившие — такие же серые от пыли и гари, как и мы. Они, без лишних команд, перевязывали своих раненых, добивали врагов, стаскивали в груды валяющиеся повсюду оружие, накрывали плащ–палатками тех, кому уже ничем нельзя было помочь.

Двух дней оказалось достаточно, чтобы вчерашние призывники двигались с той особой, скупой экономией движений, которая свойственна только обстрелянным, познавшим цену каждому неосторожному шагу солдатам. Война быстро учит.

Возле нашего взводного блиндажа, чудом уцелевшего при артобстреле, нас встретил лейтенант Смирнов. Он стоял, широко расставив ноги, и смотрел на поле боя тем самым особенным, ничего не выражающим взглядом, каким смотрят на пожарище или на внезапно обмелевшую реку. Гимнастерка на нем была в грязи и копоти, левый рукав насквозь промок от крови. Каска съехала на затылок, открывая слипшиеся от пота темные волосы, на лбу, над самой бровью, багровел свежий, еще не запекшийся шрам. В пальцах левой руки он машинально крутил стреляную гильзу от «ТТ», и этот мелкий, нервный жест был единственным, что выдавало его внутреннее напряжение. Взгляд, который он бросил на нас, был цепким, оценивающим — такой взгляд бывает у людей, которые привыкли принимать решения, не оглядываясь на эмоции.

— Живые, — констатировал он вместо приветствия. Его голос звучал ровно, почти буднично. — Слава, сколько у тебя людей осталось?

Сержант, не сбавляя шага, на мгновение закатил глаза, словно мысленно пересчитывая личный состав.

— Перед началом контратаки было шестеро, вместе со мной, — ответил он, остановившись в двух шагах от Смирнова. — Вовка, вон, седьмой. Его каким–то чудом танк не закопал. Остальные… — он не договорил, только махнул рукой в сторону траншеи. Этот жест сказал больше, чем любые слова.

Смирнов поморщился, швырнул гильзу в сторону и выпрямился.

— Я примерно посчитал наши потери. От всей роты осталось не больше двух десятков, — произнес он, и в его голосе прозвучала жесткая, сухая нотка, какой говорят о потерях опытные командиры — без истерики, но и без равнодушия. — Это разгром, Слава. Настоящий разгром.

— Но позиции мы удержали, Толя! — ответил Зимин. По тому, как он перешел на «ты», и по обращению по имени, я догадался: они давно и хорошо знакомы. Скорее всего, по финской кампании — на войне быстро отбрасываются формальности и возникает братское отношение друг к другу.

— Да, но какой ценой, — тихо сказал Смирнов, и перевел взгляд на меня, и в его темных, глубоко запавших глазах мелькнуло что–то похожее на интерес — короткая, как вспышка спички, искра любопытства, которая тут же погасла, уступив место прежней усталой сосредоточенности. — Значит, Сошников, тебя танк пытался задавить? А ты чего?

— Сжег его к бубеням! — я попытался усмехнуться, но улыбка получилась какой–то дерганой — мышцы лица плохо слушались. — И танкистов пристрелил. Правда, потом меня самого чуть не грохнули — хорошо, что сержант вовремя подоспел, выручил.

— Ну, герой, герой… — буркнул лейтенант и снова повернулся к Зимину. — Значит так, сержант. Слушай боевой приказ. Бери своих людей, и идите на поле, соберите всё трофейное оружие и боеприпасы, что сможете унести. Винтовки не трогайте, берите пулеметы и автоматы. Особое внимание — на запасные стволы к «МГ». Без них этот пулемет быстро превращается в кусок железа, как мы уже выяснили. Патронов побольше наберите — у нас уже почти всё закончилось.

— С винтовок все–таки надо хотя бы затворы снять, чтобы они врагам в целости не достались, — посоветовал я.

— Правильно, Сошников! — кивнул лейтенант. — Вот ты этим и займись! Затворы сложи в мешок, и притащи сюда.

Зимин выслушал, не перебивая, и только когда Смирнов замолчал, коротко кивнул:

— Понял, командир. Сделаем.

Лейтенант постоял еще несколько секунд, кивнул и ушел быстрым шагом. А мы отправились собирать парней из нашего взвода.

Реально выжили только четверо, не считая меня и Зимина, — Круглов, Добрынин, Седых и ефрейтор со смешной фамилией Косуля. Это были самые опытные, обстрелянные еще на Финской, разведчики, настоящие ветераны, с тяжелыми взглядами — невзирая на молодость — около двадцати лет. Трое были вооружены автоматами «ППД», у четвертого, Косули, — «ДП–27».

Никто из них не трясся, никто не выглядел растерянным или подавленным. На лицах — мрачная, сосредоточенная решимость людей, которые уже давно поняли, что такое война, и приняли ее правила. Один из них, коренастый Круглов, с перевязанной наспех головой — бинт уже пропитался кровью, — вопросительно посмотрел на меня.

— Сошников, а ты чего с этим дрыном ходишь? — Круглов кивнул на «Маузер», висящий у меня на плече.

— Так мне Зима утром «светку» вручил, а по ней танк проехался, — ответил я. — Пришлось этим воевать. Ничего, сейчас что–нибудь из трофейного подберу.

— Вы бы, парни, тоже себе что–нибудь из немецкого взяли, — негромко сказал Зимин. — С патронами к нашему, сами знаете, швах.

— По три десятка на ствол осталось, — качнул головой Седых. — Ладно, подберем. Эти, как их… Зольдбухи тоже брать?

— Обязательно, — ответил Зимин. — И медпакеты не забывайте. Всё как вчера. Работаем!

Бойцы кивнули и рассредоточились по полю. Каждый выбрал себе участок для поиска, и работа закипела.

Я шел между трупами немцев, стараясь не смотреть на лица — смотрел только на оружие, на снаряжение, на подсумки. Я давно научился отключать эту часть восприятия, ту, которая замечает молодость убитых врагов, их стриженые затылки, обручальные кольца на пальцах, лежащие вместе с документами личные фотографии. Гораздо проще считать этих тварей двуногим зверьем — крепче буду спать по ночам.