Июнь 1941 года (СИ) - Махров Алексей - Страница 14

Боец поднял голову и взглянул на меня с надеждой.

— Особенно если сам расскажешь обо всех особенностях аппарата! Тогда точно верну в целости и сохранности! — «добил» я «байкера».

— Ладно, всё покажу и объясню! — согласился Михаил. — Ну, смотри — ты обещал!

Миша включил зажигание и крутанул ногой рычаг кик–стартера. Двигатель ожил после третьего рывка, зарокотал глухо и ровно. Выхлопная труба выбросила облачко сизого дыма.

— Коробка передач — четырёхступенчатая, с задним ходом, переключение — ножным рычагом слева, — горделивым голосом начал «обзорную экскурсию» Миша. — Сцепление — ручное, на левой рукоятке. Газ — на правой. Тормоз — ножной и ручной. Аппарат немного неповоротлив на малых скоростях, но на прямой держит дорогу уверенно. Садись, брат!

Я осторожно сел в седло и положил руки на руль, приноравливаясь к управлению.

— А ты до сих пор мотоцикл–то хоть раз водил? — запоздало спохватился Миша.

— Было дело, — усмехнулся я, включая первую передачу и подкручивая манжету сцепления, одновременно с акселератором. «М–72» на удивление плавно, без рывков, тронулся с места. Я медленно объехал по периметру двора, провожаемый странными взглядами остальных красноармейцев. Ну, еще бы — в это время водитель, он же «шофёр» — профессия редкая, и потому ценная. Их знания — сакральная мудрость! А тут пришел какой–то парень, из презираемой этими «небожителями» пехоты, и с ходу принялся управлять мотоциклом, словно делал это всю жизнь.

Я выехал на дорогу и там встал, жестом подозвав «байкера».

— Михаил, а какие у тебя есть секретики? — громко спросил я, перекрикивая рычание двигателя.

Водитель замялся.

— Миха, только от тебя сейчас зависит, в каком состоянии вернется твой «рысак»! — нажал я.

— Ладно, — скривился, как от лимона, Михаил. — Проверяй провод на свечах — контакт от тряски становится слабым!

— Спасибо, братишка! — поблагодарил я и рванул с места. От подножия холма, подпрыгивая на ухабах, я пулей взлетел прямо по тропинке наверх, но на вершину, конечно, выезжать не стал. Загнал мотоцикл в небольшую промоину на обратном скате, заглушил движок и дальше пошел пешком.

Бойцы разведроты, увидев меня, оживились, кто–то присвистнул, кто–то помахал рукой. Я что — уже успел стать в подразделении легендой?

Капитан сидел в своём блиндаже, маленьком и тесном, заваленном какими–то ящиками. Пахло табачным дымом и йодоформом — он только что сменил повязку на раненой руке — возле самодельного стола лежал окровавленный бинт. Увидев меня, Тарасов сразу нахмурился, да так, что брови сошлись к переносице.

— Сошников. Что у тебя?

Я молча протянул ему приказ за подписью Недвигина. Он взял бумагу здоровой рукой, пробежал глазами. Желваки на его скулах заходили ходуном. Он явно был недоволен. Но ничего не мог с этим поделать.

— Ясно, — сказал он сухо, возвращая бумагу. Голос его звучал ровно, но чувствовалось, что ему стоит усилий сдерживать раздражение. — Вы с Орловым поступаете в распоряжение штаба дивизии. Когда выезжаете?

— Как только соберусь. Минут через десять.

— Добро. Иди.

Ни слова напутствия. Ни пожелания удачи. Просто — иди.

Зимин ждал меня у моей пулемётной ячейки. Рядом с ним стоял Орлов, на его лице читалась тревога, перемешанная с любопытством.

— Чего тебя в штаб вызывали, Володь? — спросил Зимин, щурясь от солнца.

— Комдив приказал ехать в Кобрин, установить связь со штабом армии, — ответил я. — Олег отправляется со мной. Тарасова я в известность уже поставил. Вот приказ… — я протянул сержанту бумагу.

— Мы в Кобрин поедем? — даже как–то обрадовался Орлов. — Здорово!

— Ну, вдвоём веселее, — сержант вернул мне бумагу и дружески хлопнул по плечу. — Вас на машине повезут или пешедралом отправитесь?

— Нет, нас личным транспортом обеспечили! — усмехнулся я. — Выдали мотоцикл с коляской.

— Ух, ты! — еще больше обрадовался Орлов.

— Тогда… Возьми с собой пулемет! — сказал Зимин. — С ним оно как–то… надежней. Патронов возьмите побольше. Дисков четыре штуки, но в цинке еще почти пара сотен осталась.

— Спасибо, «Зима», — искренне поблагодарил я. — «Дегтярь» — это серьезно!

Я взял на руки, как ребенка, «ДП–27», поднял — тяжёлый, зараза, больше десяти кило, таскать его всё время на себе было бы утомительно. Но если на мотоцикле — почему нет?

Мы зашли во взводный блиндаж. Я взял свой вещевой мешок. Там лежало моё нехитрое солдатское добро: смена белья, сухие портянки, зубной порошок, мыло. Зимин сунул две банки тушёнки, пачку галет в плотной серой бумаге, флягу с водой в брезентовом чехле.

— Вот, припасы. Мало ли — застрянете где! — заботливо сказал сержант.

Орлов суетился, укладывая в «сидор» свои вещи. У него тоже было негусто с багажом. Зимин стоял, глядя на нас. Потом шагнул ко мне и вдруг обнял — крепко, по–мужски, похлопав по спине.

— Ты это, Володька… Береги себя. И Орлова береги.

Он отстранился и нагнулся, запустив руку в голенище правого сапога.

— Вот, держи. Подарок.

И протянул мне нож. Я взял его и сразу понял — вещь стоящая. Финский нож, так называемый «пуукко». Клинок короткий, сантиметров двенадцать, широкий у основания и сужающийся к острию. Без гарды, с утолщением в задней части рукоятки. Рукоять деревянная, тёмная, отполированная ладонями — видно, не один год служила хозяину. Ножны кожаные, простые, с металлическим наконечником. Я провёл пальцем по лезвию — острое, как бритва.

Это было не боевое оружие, а именно инструмент — верёвку перерезать, консервы открыть, ветку обстругать. Но в умелых руках — страшная вещь. Если знать, как держать при ударе, чтобы пальцы не соскочили на клинок. Я сунул нож в голенище правого сапога. Он вошёл плотно, рукоять легла ровно вдоль ноги — не мешала.

— Откуда такое чудо? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Так ведь с финской привёз, я ведь уже рассказывал. А, так ты же не помнишь! — Зимин усмехнулся. — Снайпера–«кукушку» мы как–то… прижали. Вот на память я его нож себе оставил.

— Спасибо, «Зима». Сочтёмся.

— После войны сочтёмся, — он махнул рукой.

Мы дошли до мотоцикла. Я водрузил пулемёт на вертлюг, закрепил стопорный болт, проверил — сидит плотно, не шатается. Орлов тем временем укладывал в коляску запасные магазины и цинк с патронами, рядом уложил «сидор». Свою «светку» воткнул за сиденье, чтобы не мешала работать с «дегтярем».

Не успевший остыть двигатель завёлся с пол–оборота. Я выжал сцепление, включил передачу и медленно тронулся вниз по склону. За хутором вырулил на проселочную дорогу, ведущую в Малориту. Ехали небыстро — километров под тридцать. Я слегка подрабатывал рулем, объезжая воронки, появившиеся после артобстрела, и рытвины, которые были здесь всегда.

В самом городке стало чуть полегче — улицы, хоть и немощеные, были довольно ровными. Из благ цивилизации — только деревянные тротуары и водоразборные колонки на перекрестках.

Орлов крутил головой по сторонам.

— Смотри, Вовчук, — сказал он, показывая рукой в сторону невысокого каменного здания с выбитыми окнами и сорванной взрывной волной водосточной трубой, свисавшей с карниза. — Это казарма нашей роты.

Я скосил глаза. Казарма была длинная, одноэтажная, с облупившейся штукатуркой. Часть кровли обрушилась — видимо, близкий разрыв снаряда. Перед входом валялись перевёрнутые койки, какие–то ящики, бочки. Над входом висел кумачовый транспарант: «Боец Красной Армии! Будь бдителен…» Вторая часть плаката с окончанием надписи оказалась оторвана.

— А вон там, — Орлов показал в другую сторону, на небольшой массив деревьев, темневший за площадью, — городской парк. Туда мы в увольнение ходили. Там музыка играла… Духовой оркестр, семь человек. Девушки на танцы приходили, местные. — Он вздохнул, и в этом вздохе было всё. — Я тебе рассказывал, но ты, наверное, не помнишь — познакомился с одной, Галей зовут. В библиотеке работала, в городской. Такая… худенькая, в ситцевом платье в горошек. Мы с ней два раза танцевали вальс…