Бастард Александра 4 (СИ) - Емельянов Дмитрий Анатолиевич "D.Dominus" - Страница 58

Еще покидая Гераклею, я отправил в Египет бывшего жреца «расстригу» Нимлота. С тех пор как он помог мне с посольством Птолемея, я позволил ему остаться при дворцовом храме Зевса. У меня были планы на его старые связи среди жрецов Амона в Мемфисе и Фивах, и с началом войны пришло время их использовать.

Отправив Нимлота с купеческим судном в Александрию, я поставил ему задачу — донести до высшего жреческого сословия Египта одну простую мысль: мой приход не несет им угрозы. В случае же взаимопонимания ему поручалось передать мои слова о том, что я в любое время готов выслушать все их просьбы и пожелания.

Недавно купец из Египта доставил мне послание от Нимлота, в котором тот писал, что группа влиятельных людей хотела бы получить от меня личные гарантии. На это я отправил в Египет еще одного тайного посланника с указанием, что моя ставка находится в Газе, где я гарантирую безопасность и конфиденциальность доверенным посланникам этих таинственных влиятельных людей.

Вчера из Газы, занятой передовым отрядом гиппарха Эофана, пришло занятное известие. Один из стукачей Феодота доносил, что к Эофану пришел некто Нимлот, прибывший с группой паломников из Александрии, и потребовал от коменданта Газы ни много ни мало, а аж доставить его к царю. Такая наглость разгневала гиппарха, и тот приказал повесить прощелыгу. К счастью для Нимлота, в царящей в городе бестолковой суете исполнение наказания сначала отложили, а потом и вовсе про него забыли. Получалось, что мой посланник, которого я с нетерпением жду, сидит в моей же тюрьме, а посланцы египетских жрецов так и вообще неизвестно где.

Как только Феодот рассказал мне о случившемся, я тут же вызвал к себе командующего конницей Борея и, мягко говоря, тот выслушал массу лестных слов про себя и своих подчиненных. Мой гнев произвел впечатление, и Борей сам помчался в Газу, дабы Эофан не выкинул еще какую-нибудь непростительную глупость.

Раз я сейчас вижу среди троицы в капюшонах сутулую фигуру Нимлота, то, очевидно, Борей успел вовремя, и суровая длань военного правосудия не успела дотянуться до шеи моего посланца. Это, конечно, хорошо, но меня больше интересует не сам Нимлот, а двое других, что бредут рядом с ним в пыли и смирении, как и положено слугам Божьим.

Глава 27

Восточное Средиземноморье, сатрапия Египет, окрестности крепости Пелузий, конец мая 310 года до н.э.

В воздухе стоит запах гари, а до самого горизонта тянется полоса горящего тростника. Сейчас конец египетского месяца Пахон (май), а значит, самый пик времени Шему (засухи), за которым уже видится приход долгожданного для египтян сезона Ахет (разлив Нила).

Я специально выбрал это время для вторжения в Египет. Сейчас, перед самым приходом большой воды, жизнь в стране пирамид практически замирает, а самый восточный рукав Нила — Байлах — мелеет до узкой речушки. Здесь, в районе крепости Пелузий, он сейчас не шире десяти шагов, а глубиной всего лишь по пояс на самом стрежне. Его болотистая пойма, заросшая зарослями тростника, высохла и пожелтела, а бесчисленные крокодилы уползли южнее, туда, где еще есть вода и жирная египетская грязь.

В моей памяти хранятся основные причины трагического окончания военного похода Пердикки в Египет. Главная из них — неудачное время для вторжения. Его армия пыталась пересечь рукав Нила в сезон Ахет, когда его ширина в пять раз больше, чем сегодня, а широкая болотистая пойма сплошь покрыта стеной зеленого тростника и полна кровожадных крокодилов.

Я не собираюсь повторять подобных ошибок и потому время подхода к Нилу четко просчитано. Месяц Пахон — последний перед приходом большой воды, а значит, и уровень воды в дельте Нила минимальный. Правда, во времени я сильно ограничен: на все про все у меня только месяц, но я рассчитываю уложиться.

Сейчас Птолемей со всей своей армией ждет меня на западном берегу рукава Байлах, намереваясь атаковать во время переправы — точно так же, как одиннадцать лет назад он атаковал войско Пердикки. Вот только в одну реку не войдешь дважды! Как говорится, ныне уже и деревья пониже, и реки поуже.

Я смеюсь, конечно, но суть передаю верно. Сейчас рукав Нила ничуть не помогает Птолемею. Более того, два дня назад я приказал поджечь сухой тростник, и он запылал как июльская степь во время пожара. Буйное пламя растеклось по обоим берегам реки, поджарив последних, не успевших сбежать крокодилов, и отогнав от берега воинов Птолемея.

Сегодня пожар уже стих, достигнув к северу чуть ли не морского побережья, а к югу — еще не высохших болот. Зато берега Байлаха более чем на десять стадий в обе стороны очистились от тростника, а подходы к реке в месте нашей переправы превратились в черную выжженную пустыню.

Уже с утра я приказал выдвинуть к самому берегу батареи катапульт, а вслед за ними начала переправу и вся остальная армия. Первой пошла гиппархия Эофана. После прокола в Газе я дал ему шанс реабилитироваться. Его конной тысяче следует перейти реку и вцепиться в правый фланг противника, вызвав на себя всю его немногочисленную конницу.

Перевожу взгляд на другой фланг. Там начала переправу пехота. Держа над головами оружие и щиты, аргираспиды Леонида бредут по пояс в воде под дождем стрел. Назвать этот дождь совсем уж смертоносным у меня не повернется язык, потому что вражеские стрелки бьют с предельной дистанции, и стрелы падают на щиты воинов практически на излете.

Поначалу лучники Птолемея были намного смелее. Растянувшись вдоль берега почти вплотную к воде, они намеревались прицельно расстреливать всех, кто попытается перейти реку. Первый же залп катапульт сильно поумерил их пыл. Разлившееся по черному песку пламя тяжелых зарядов навело шороху и заставило стрелков откатиться на предельную дистанцию. Оттуда они и пытаются сейчас засыпать мою пехоту стрелами, но получается у них не очень, поскольку сами находятся под обстрелом. Почти две тысячи лучников отвечают им с нашего берега, и этот поток стрел куда плотнее. К тому же у берега стоят еще полторы сотни слонов с башнями, из которых без малого триста арбалетчиков прицельно выбивают лучших вражеских стрелков.

С первых же минут сражение сконцентрировалось исключительно на флангах. Конница Эофана переправилась через реку и, рассыпавшись лавой, потекла навстречу вражеской кавалерии. На другом фланге таксис аргираспидов еще только заканчивает переправу. Его никто, кроме лучников, пока не атакует, да и те, спешно расстреляв свои колчаны, уже отходят назад под защиту своих пехотных шеренг.

Повернувшись, прохожусь взглядом по стоящим у меня за спиной командирам. За исключением Эвмена, оставшегося наводить порядок в Парфии, и Энея, что железной рукой держит в узде Македонию, все мои лучшие полководцы здесь. Леонид командует правым флангом, и это его аргираспиды уже форсируют реку. Конница Борея атакует на левом фланге. Центром командует Патрокл, а вся вторая линия из пятнадцати тысяч всадников — под рукой Экзарма. Три сотни катафрактов — это царский резерв, им командую лично я.

Не знаю, хорошо это или плохо, но со времен битвы при Габиене в моей армии сложилось неписаное правило: если уж катафракты идут в бой, то во главе их развевается царское знамя с двуглавым орлом, и сам царь ведет их в атаку. Так было во всех прошедших битвах, и я сам виноват в том, что армия успела к этому привыкнуть. Уверен, традиция эта будет только крепнуть, так что моим наследникам, чтобы соответствовать, придется изрядно попотеть в тяжелых доспехах. Скажут ли они мне за это спасибо? Сомневаюсь, но это уже будут их проблемы!

Сейчас на восточном берегу рукава Байлах под моими знаменами стоит пятидесятитысячная армия, а на противоположном, через реку, холме выстроено почти такое же по численности войско Птолемея. Вот только против моих двадцати тысяч конницы у него не более пяти, да и пехота тоже не самого лучшего качества. Последние наборы фалангитов шли из египетских крестьян, а они — да уж простят меня египтяне — не лучшие бойцы. Мне кажется, последние хорошие воины в Египте закончились еще во времена Рамзеса II.