Моя добыча (ЛП) - Гувейа Ширли - Страница 3

3

Дом напоминал роскошный склеп.

Следующие несколько часов я потратила на то, чтобы осмотреть каждый сантиметр этого места.

Я стучала по окнам толстыми блокнотами, найденными в кабинете, дергала за ручки всех дверей подряд. Все было бронировано и управлялось электроникой. Тишина давила так сильно, что я слышала, как кровь пульсирует в висках.

И все же среди всех ограничений этой сверкающей тюрьмы третье правило маячило в сознании, словно мигалка: «Доступ в подвал строго запрещен».

Знаменитую Красную дверь я обнаружила в конце узкого коридора рядом с подсобкой. В отличие от остального дома, выдержанного в серых и белых тонах, с панорамными окнами, эта дверь выглядела чужеродно.

Она была из массивного дерева, выкрашена в темно-красный цвет, почти неотличимый от запекшейся крови, и снабжена тяжелым, металлическим старинным замком. Ни биометрического сканера. Ни кодового замка. Только добротный старый металл.

Что он там прятал? Расчлененные тела женщин? Орудия пыток?

Останки предыдущих «Катарин»?

Я вернулась в гостиную и обыскала каждый уголок, пока не нашла то, что нужно, — возле газового камина лежала кованая кочерга. Тяжелая и заостренная. Идеальный инструмент — и оружие заодно.

Я вновь направилась к коридору с Красной дверью.

Сердце бешено колотилось, но вовсе не от страха. Это была чистая, необработанная адреналиновая волна.

Я вставила острие кочерги в щель между дверью и косяком, рядом с замком, и навалилась всем весом, используя его как рычаг.

Дерево заскрипело. Металл затрещал.

— Ну же, поддайся, дрянь, — прошипела я, стиснув зубы.

Удвоила усилия, упираясь ногой в стену, но железный стержень внезапно соскользнул с лакированного дерева.

Я потеряла равновесие. Кочерга резко вырвалась из рук, ее острие полоснуло меня по предплечью, а затем с грохотом рухнула на кафель.

Задыхаясь, я отступила на шаг и осмотрела руку: на бледной коже зияла четкая, глубокая рана.

Кровь выступила мгновенно, горячая, ярко-красная, потекла быстрым ручейком и начала капать на безупречный пол. Кап… кап…

Мне следовало закричать. Следовало заплакать от боли. Но эта боль казалась далекой, приглушенной, будто принадлежала кому-то другому.

Я застыла, завороженная видом крови. Она была такой красивой.

Странное покалывание возникло на краю моего амнезийного сознания. Молниеносная вспышка пронзила мозг.

Теплое, металлическое и опасно знакомое ощущение перевернуло желудок.

Я стояла, оцепенев, загипнотизированная поразительным контрастом красного на белом. Именно в этот момент я услышала механизм входной двери.

Биип. Клик. Клик. Аугусто вернулся раньше, чем я ожидала. Черт.

Тяжелые торопливые шаги зазвучали в гостиной.

— Катарина? — его голос эхом прокатился по коридору.

Я не шевелилась. Так и стояла в коридоре, с кочергой у ног и кровью, стекающей по руке.

Он появился из-за угла и замер как вкопанный.

Я ждала криков. Ждала вспышки ярости похитителя, заставшего свою жертву за нарушением правил и попыткой побега.

Мысленно готовилась принять удар, дать отпор, укусить, если понадобится, но его реакция застала меня врасплох. Кожаный портфель Аугусто выпал из его рук и глухо шлепнулся на пол. Лицо побледнело.

Он не взглянул на поцарапанный замок. Не взглянул на кочергу, которая вполне могла бы стать орудием для проламывания его черепа.

Его глаза, расширенные от ужаса, были прикованы к моей окровавленной руке.

— Катарина… — голос его надломился, превратился в сдавленный шепот.

Он не двинулся на меня, как агрессор. Он бросился ко мне, чуть не спотыкаясь на ходу.

— Что ты наделала? — он схватил меня за запястье.

Его руки, еще утром казавшиеся такими внушительными и пугающими, теперь неудержимо дрожали. Он весь трясся. — Боже мой. Что ты наделала?

— Пыталась взломать дверь, — ответила я ледяным тоном, внимательно наблюдая за его реакцией.

Ему было совершенно плевать на эту дверь. Отчаянным движением он сорвал с шеи галстук, чуть не разорвав шелк, и туго обмотал его вокруг моей руки, чтобы остановить кровотечение.

— Пойдем. На кухню. Немедленно, — он потянул меня за собой.

Это не было грубостью, его действия диктовала почти паническая срочность.

Когда мы оказались у центрального островка, он заставил меня сесть на табурет. Затем поспешно открыл шкафы, достал аптечку и принялся обрабатывать рану антисептиком.

Его движения были уверенными, чтобы не причинить лишней боли, однако грудь хаотично вздымалась.

Он был в смертельном ужасе. И это была не злость. Это был чистый, неприкрытый страх.

— Почему ты дрожишь? — спросила я, прищурившись.

Мой голос, глухой и расчетливый, разорвал наэлектризованную тишину.

Аугусто замер. Пропитанная кровью повязка застыла на моей ране.

Он медленно поднял свои темные глаза и встретился со мной взглядом. Близость между нами стала почти удушающей.

Его аромат, древесный, благородный, смешивался с металлическим запахом моей крови. Он сглотнул, и я заметила, как дрогнул его кадык. Он словно выискивал что-то в моем взгляде. Вглядывался в мои зрачки, ловил малейшее изменение выражения лица, будто опасался, что во мне пробудилось нечто куда более опасное, чем просто порез.

— Я не позволю тебе причинять себе вред, — прошептал он хриплым голосом, больше похожим на мольбу, чем на приказ. — Я уже говорил тебе, Катарина: правила этого дома созданы, чтобы обеспечить твою безопасность.

Он закончил накладывать повязку, и на долю секунды его горячие пальцы скользнули по неповрежденной коже моего запястья.

Прикосновение вышло собственническим, нездоровым, и в то же время в нем читалась обескураживающая покорность.

Я прищурилась, наше дыхание смешалось.

Если он является страшным волком из этой сказки, то почему, черт возьми, ведет себя так, словно я — королева этого леса?

4

Аугусто по-прежнему сжимал мое здоровое запястье. Большой палец машинально, почти неосознанно поглаживал кожу неровным ритмом.

Мы были так близко друг к другу, что я различала крошечные золотистые вкрапления в бездонной черноте его зрачков. Он дышал ртом, грудь под белой рубашкой из египетского хлопка вздымалась и опадала. На рукаве теперь виднелось небольшое пятно моей крови.

Мой взгляд скользнул вниз, вдоль его груди, и замер на внутреннем кармане пиджака, который он так и не снял.

Из него торчал уголок толстой черной магнитной карты.

Той самой, которой он запирал входную дверь. Ключ от этого замка.

Мой разум, хоть и лишенный воспоминаний, вдруг пронзило беспощадное осознание: он уязвим. Он боится.

И я могла обратить это против него.

На столешнице все еще лежала открытая аптечка, медицинские тяжелые ножницы поблескивали в резком свете кухонной лампы.

Я не раздумывала. Тело действовало само, повинуясь первобытному, темному инстинкту, о существовании которого я прежде не подозревала.

Раненой рукой я схватила ножницы, второй рванулась к его пиджаку. Но Аугусто не был обычным человеком. Его инстинкт выживания сработал молниеносно.

В тот миг, когда мои пальцы коснулись магнитной карты, его рука обрушилась на мою, словно хлыст.

— Нет! — прогремел он, его гулкий голос взорвал тишину.

Я попыталась замахнуться ножницами, чтобы припугнуть его, — если понадобится, располосовать это безупречное лицо, — но он оказался быстрее.

Аугусто заломил мне руку, удерживая ее в воздухе с невероятной силой, и выкрутил запястье, пока пальцы не разжались. Металлические ножницы со звонким лязгом упали на кафельный пол.