Очнуться волчицей (СИ) - Айверс Наташа - Страница 28

Кай взял флакон геля, выдавил немного на ладони и прохладной пеной коснулся моей кожи. Его пальцы двигались неторопливо, тщательно намыливая.

Я вздрогнула, когда его ладони скользнули по ещё чувствительной плоти, но он продолжал медленно меня мыть, так и не взяв в руки мочалку, пока я вжималась в его грудь, облокачивалась на него всем телом, потому что ноги меня не слушались.

От его заботы в горле вставал ком. Кай вымыл меня всю — неторопливо и основательно. Тёплая вода ласково скользила по коже, смывая остатки пены, и когда он перекрыл кран, в ванной воцарилась тишина, наполненная только эхом нашего дыхания. Он взял полотенце и медленно вытер меня, будто смакуя каждое прикосновение. Его ладони — недавно такие жадные и требовательные теперь стали мягкими и осторожными. Он вытер мои волосы полотенцем, убирая пряди со лба, и коснулся виска поцелуем. Потом бережно укутал меня в сухое полотенце, поднял на руки и отнёс в спальню.

— Замёрзла, — пробормотал он и, не спрашивая, натянул на меня тёплый плед.

Я улыбнулась сквозь сон, потому что замёрзнуть после такого жара было невозможно, но спорить не хотелось. Он опустился рядом, подтянул меня к себе, уложил на грудь. Его пальцы лениво скользили по моей спине, убаюкивая и я провалилась в сон, уткнувшись носом в его грудь.

Глава 25

Волчица Айлунна

Ночи принадлежали только нам с Каем. Днём он мог быть молчаливым и упрямым, будто возводил стены между нами. Но стоило остаться вдвоём и они рушились, не выдерживая жара его скрытой страсти.

Иногда он любил мучить меня медлительностью: его ладони бродили по телу, тщательно изучая каждый изгиб. Большие пальцы потирали соски, дразня, а потом скользили ниже, и я не могла сдержать тихого мурлыканья. Его губы касались кожи горячо и жадно, оставляя влажные следы, язык щекотал и доводил до дрожи. Я задыхалась, чувствуя, как внутри всё сжимается от ожидания, и едва удерживалась, чтобы не прижать его голову к себе.

А иногда его поцелуи становились хищными, движения — быстрыми и требовательными. Он прижимал меня к кровати или к стене, его бёдра резко врезались в мои, и каждый толчок был острым, почти болезненным, как доказательство: «ты — моя». Я стонала, выгибаясь навстречу, не в силах ни сопротивляться, ни оторваться от него. Его дыхание обжигало ухо, горячие губы то прикусывали мочку, то втягивали её внутрь, пальцы оставляли красные отметины на бёдрах, а глубоко внутри меня расползался огонь — неумолимый, захватывающий каждую жилку и заставляющий меня дрожать от нарастающего наслаждения.

Каждый раз я растворялась в нём, и тогда уже не имело значения, что днём он молчал. Ночью слова теряли смысл: его руки, горячее дыхание и пульсирующая метка на коже говорили за него громче любых признаний. В эти минуты он был не альфой и не холодной скалой, а моим мужчиной — страстным, жаждущим моей близости и меня саму.

Но стоило мне попытаться заговорить о важном — о его прошлом, семье, о нашем будущем, — он тут же замыкался. Слушал он меня всегда внимательно, ловил каждое моё слово, но отвечал коротко и односложно. А потом взгляд его становился тяжелее, и я знала: через миг он накроет мой рот поцелуем. Сначала лёгким, потом глубже, требовательнее. Его ладони находили все тайные местечки на моём теле, и любые вопросы растворялись в жарком вихре. И тогда уже было неважно — кем он был в прошлом и что ждёт нас впереди. Оставалось только опаляющее настоящее, от которого я таяла в его руках.

Я ненавидела себя за то, что позволяла этому повторяться снова и снова. Но устоять было невозможно. И как ни странно, именно в его объятиях я чувствовала спокойствие. Даже ночные кошмары, терзавшие меня, отступили. Стоило мне вздрогнуть во сне, как его ладонь неизменно находила меня, тёплая, сильная рука притягивала к себе, и я засыпала снова — под равномерный, умиротворяющий стук его сердца.

Мы прожили в гостинице больше месяца. Один день плавно перетекал в другой: утренние прогулки в лесу, охота, звонкий смех Арсена среди елей и ночи, где я тонула в жаркой страсти с Каем. Всё это мало-помалу стало казаться привычным, почти родным.

Весна вступала в свои права. Снег уже не лежал ровным покровом, а таял пятнами, обнажая влажную землю и корни, что торчали из рыхлой почвы. Тропы в лесу становились скользкими, в колеях блестели прозрачные лужицы. Воздух был насыщен терпким ароматом хвои и сырости, а на ветках лопались первые почки, выпуская нежные листочки. Лес дышал обновлением, и в душе тоже пробуждалась надежда — будто сама весна подсказывала, что перемены близки.

Арсен звонил отцу каждую неделю. Для него это был целый ритуал: он запрыгивал на кровать, усаживался поудобнее, крепко прижимал трубку к уху и начинал тараторить без остановки. Его голос звенел от радости, глаза сияли, щёки загорались румянцем.

Он рассказывал обо всём подряд: как научился различать следы — где лиса, где заяц; как спрятался от нас с Каем в дупле и мы долго не могли его найти; как подкрадывался к белке и почти схватил её, но та в последний момент ускользнула на верхушку ели. Каждый раз его руки размахивали в воздухе, будто отец мог его видеть, а не только слышать.

Я сидела рядом и ловила каждое слово, радовалась за него, видя, как он горд собой и тем, что может поделиться этим с отцом. В такие моменты Арсен будто вырастал на глазах: из маленького мальчишки становился настоящим волчонком, уверенным в себе и своём месте в мире.

И всё же в душе росла тревога. С каждым днём приближалась та самая встреча, которую я невольно прокручивала в мыслях. Каким окажется его отец? Сумеет ли он принять меня как приёмную мать Арсена? Как подругу Кая? Или в его взгляде вспыхнет презрение к «чужой», к той, что только недавно обрела волчью сущность?

Я не знала, что значит потерять жену и мать своего ребёнка. Но теперь меня мучил вопрос: что он почувствует, когда узнает, что его умирающая жена передала свою силу мне? Будет ли он видеть её во мне? Или возненавидит меня как живое напоминание о том, что он безвозвратно потерял?

Я надеялась, что Кай всё объяснит отцу Арсена, что он будет рядом и удержит ситуацию под контролем. Мы говорили об этом — точнее, говорила я. Он же выслушал молча, как всегда, а потом, будто подводя итог нашему разговору, бросил одно:

— Переживёт. — будто вопрос был закрыт, и не о чем было больше говорить.

Перед отъездом мы ещё раз навестили Слепую Луну в её хижине, пропахшей дымом и сушёными травами. Каждый раз, когда мы к ней заходили, внутри становилось тише, словно сама Луна прикладывала ладонь к сердцу и тревоги рассеивались как туман на рассвете.

Но на этот раз прощание было другим. Она молчала дольше, чем обычно, и её затуманенные глаза долго смотрели сквозь меня. Когда мы уже собрались уходить, Слепая Луна вдруг шагнула ближе и обняла меня неожиданно крепко, её ладонь легла мне на спину, поглаживая медленно вверх-вниз, словно успокаивая.

— Луна не оставит тебя, — сказала она низким, чуть хрипловатым голосом. — Но помни: иногда счастье приходит только через боль.

От её слов внутри всё похолодело, но затем вспыхнул мягкий свет, как лунное сияние в ночи, — будто она вложила в меня кусочек своего спокойствия. Я сглотнула ком в горле и выдавила шёпотом:

— Спасибо.

Кай стоял рядом, молчаливый, как всегда, но его пальцы крепче сжали мою ладонь, и от этого простого жеста я почувствовала, что не одна в этом мире. Даже Арсен, уже обернувшийся в волчонка, вдруг ткнулся холодным мокрым носом в мою ладонь, утешая.

Мы выехали ранним утром. Небо было прозрачным, светлым, с редкими полосами облаков, и в воздухе витал запах весны. Дорога оказалась неблизкой: серый асфальт петлял среди полей и лесов, где снег местами уже осел, обнажив чёрную влажную землю и жухлую траву.

Арсен в машине едва мог усидеть на месте. Он то прижимался к стеклу, глядя на мелькающие ели и сосны, то подпрыгивал на сиденье, засыпая нас вопросами: