Тёмные очки - Карр Джон Диксон - Страница 14

– Да, – подтвердил майор Кроу. – Послушайте, Ингрем, – продолжал он с некоторым раздражением, – вы ведь понимаете… мм… мы рассчитываем на вас.

– Рассчитываете на меня?

– Ну как же, ведь вы профессор психологии. Вас-то не могут обмануть разные трюки. Вы сами так говорили. Вы можете нам рассказать, что случилось во время этого проклятого представления. Ведь сможете, правда?

Профессор Ингрем бросил быстрый взгляд на присутствующих. Выражение его лица изменилось еще больше.

– Думаю, что смогу, – серьезно ответил он.

– Ну вот и отлично, – изрек майор Кроу, выражая готовность рассмотреть новые данные. – Мисс Уиллс сказала нам, что в этом спектакле предполагались какие-то фокусы-покусы.

– Правда? Так вы с ней уже говорили?

– Да. И, судя по тому, что мы слышали, все представление было задумано как серия трюков…

– Более того, – проговорил профессор Ингрем, глядя ему прямо в глаза. – Я случайно знаю, что во время представления должны были показать, каким образом в лавке миссис Терри появились отравленные конфеты, – так, что никто не увидел, как убийца это проделал.

Глава шестая

Будьте готовы: ловушки!

Для того чтобы скрыть рой новых мыслей, закрутившихся у него в голове, Эллиот прошел в кабинет, прежде чем кто-либо отозвался на слова профессора. Он включил лампу под зеленым абажуром, стоявшую на бюро, и выключил юпитер на столе. По контрасту обычный свет казался слабым, но все равно тело Маркуса Чесни, в последний раз сидящего за столом в своем кресле, было отчетливо видно.

Так что же? За два дня до своей смерти, судя по свидетельству комиссара Бостуика, Маркус Чесни был в полиции и задавал вопросы относительно точных размеров коробки с шоколадными конфетами в лавке миссис Терри. Сейчас на столе тоже лежала коробка дешевых шоколадных конфет. Она фигурировала в представлении. Но каким образом?

Эллиот вернулся в музыкальную комнату, где той же самой проблемой был занят майор Кроу.

– Но каким же образом, – допытывался главный констебль, – мог он объяснить, что кто-то отравил конфеты у миссис Терри, показав, как этот человек, это пугало (кто уж он там был – неизвестно), засунул зеленую капсулу ему в глотку?

Профессор Ингрем слегка пожал плечами. В его глазах, когда он посмотрел в другую комнату, сохранялось напряженное выражение.

– Это я вряд ли сумею вам сказать, – ответил он, – но если вы хотите знать мое мнение, я догадываюсь, что Чесни придумал эпизод с капсулой как дополнительный, проходящий, просто как часть представления, возможно даже вовсе ненужную часть. Мне кажется, наиболее важным моментом, который предлагался нашему вниманию, был момент, связанный с коробкой конфет, которая лежит сейчас на столе.

– Пожалуй, я больше не буду принимать во всем этом участия, – проговорил шеф местной полиции, немного помолчав. – Работайте дальше вы, инспектор.

Эллиот указал на одно из парчовых кресел, и профессор Ингрем осторожно уселся.

– Итак, сэр, мистер Чесни говорил вам, что действительной целью этого представления было показать, как можно было незаметно отравить конфеты?

– Нет, но он на это намекнул.

– Когда?

– Незадолго до начала представления. Я прижал его к стенке, так и сказал ему: «Признавайтесь!» Эта реплика, специально для вас, звучит совсем как в дешевой комедии. – Профессор Ингрем вздрогнул, невинно-бесхитростное выражение его лица сменилось умным и проницательным. – Вы знаете, инспектор, за обедом я понял, что в желании Чесни непременно показать нам этот спектакль было что-то непонятное. Цель его называлась как будто ненароком, словно для того, чтобы мы подумали, поспорили и наконец разобрались, в чем заключается настоящая задача, настоящая проблема. Но он все время собирался ввести эту настоящую задачу. Это было у него задумано еще до того, как мы сели обедать. Я сразу это понял. А тут еще молодой Эммет, у него все время рот был до ушей, как только он думал, что его никто не видит.

– Ну и что, сэр?

– Что? Вот почему я возражал против того, что представление было назначено на такое позднее время: целых три часа после обеда мы должны были ждать, пока он соизволит начать. Человеческое тщеславие и самолюбие – это святая вещь, и я готов с ними считаться, но на сей раз это было слишком. Я откровенно заявил: «В чем ваша игра? Я же вижу, что вы прячете что-то в рукаве». И он сказал мне на ушко: «Следите внимательно и тогда, может быть, увидите, каким образом были отравлены конфеты у миссис Терри, но готов поспорить на что угодно, что вы хоть увидите, да не поймете».

– У него была своя теория?

– Очевидно, была.

– Теория, которую он собирался доказать перед всеми вами?

– Очевидно.

– И что, – небрежно спросил Эллиот, – у него были определенные подозрения по поводу того, кто отравитель?

Профессор Ингрем бросил на него быстрый взгляд. В его глазах сквозило явное беспокойство. Можно было бы даже сказать, что у него загнанный вид, насколько это слово вообще применимо, когда речь идет о человеке с таким добрым, сердечным лицом.

– Именно такое впечатление у меня сложилось, – подтвердил он.

– Он вам что-нибудь сказал? Как-нибудь намекнул?

– Нет. Это испортило бы все дело.

– И вы думаете, что преступник убил его, потому что он знал?

– Мне это представляется вполне вероятным. – Профессор Ингрем пошевелился в своем кресле. – Скажите, инспектор, вы умный человек? Вы способны к тому, чтобы понять, разобраться? – На его губах мелькнула улыбка. – Одну минутку, постойте, позвольте мне объяснить, почему я задаю этот вопрос. При всем моем уважении к моему другу Бостуику я никак не могу сказать, что настоящее расследование – по крайней мере, в том виде, как оно велось до сих пор, – делает ему честь.

Лицо майора Кроу приняло мрачное, чопорное выражение.

– Комиссар Бостуик, – медленно проговорил он, – старается исполнить свой долг…

– Господи, да бросьте вы эту чепуху, – беззлобно отозвался профессор Ингрем. – Конечно, он исполняет свой долг. И все мы это делаем, помогай нам Бог. Однако исполнение долга отнюдь не равнозначно выяснению истины; иногда получается совсем наоборот. Я не утверждаю, что полиция состоит в заговоре против Марджори Уиллс, но очень неприятно, что племянница моего друга не может спокойно пройти по Хай-стрит: того и гляди кто-нибудь – даже ребятишки – запустит в нее комком грязи. Что сделано для того, чтобы разобраться в этом деле с отравленными конфетами? Найден ли путь решения этой проблемы? Что это за преступление? Почему были отравлены конфеты в лавке миссис Терри?

Он стукнул кулаком по ручке кресла.

– Комиссар Бостуик, – продолжал он, – придерживается утешительной и заманчивой доктрины, что, если человек не в себе, тут ничего не поделаешь. И для того чтобы подкрепить обвинение против Марджори, они ссылаются на сходный случай – хорошенькая параллель, черт возьми! – на Христиану Эдмундс.

Майор Кроу ничего на это не сказал.

– Сходный! Нельзя себе и представить менее похожих случаев, если исходить из самого главного: каковы были мотивы преступления? Христиана Эдмундс была психически ненормальна, если вам угодно, однако у нее было вполне реальное основание для совершения преступления, как у каждого убийцы. Эта молодая особа в тысяча девятьсот семьдесят первом году в Брайтоне отчаянно влюбилась в женатого доктора, который не отвечал ей взаимностью. Сначала она пыталась, безусловно, отравить стрихнином его жену. Это обнаружилось. Ей отказали от дома, и она в бешенстве удалилась. Для того чтобы доказать, что она невиновна, для того чтобы – как она сама утверждала – доказать, что в городе гуляет отравитель, который не имеет никакого отношения к мисс Христиане Эдмундс, она придумала отравить конфеты в кондитерской лавке, в результате чего погибло множество людей. Очень хорошо, только где же тут параллель? Можно ли сказать что-либо подобное о Марджори? Ради всего святого, где здесь мотив? Все наоборот: ее собственный fiancé[6], когда он приехал в Содбери-Кросс и узнал, что о ней говорят, готов был струсить и бежать из города.