Оттепель (СИ) - Смирнов Роман - Страница 43

Полагал он правильно.

Шифровка дошла до Москвы в десять часов вечера по московскому времени. Расшифровка заняла час. В одиннадцать Молотов позвонил в Кунцево.

— Берн. Бек. Не через Красный Крест, не через шведов. Напрямую, через Политический департамент Конфедерации. Текст у меня.

— Приезжайте, — сказал Сталин.

Молотов приехал через сорок минут, потому что от наркомата до Кунцева ночью — тридцать пять минут, и пять минут ушло на то, чтобы забрать из сейфа подготовленную Новиковым папку и расшифрованный текст. В Кунцеве было тихо, охрана на местах, свет горел на втором этаже, в кабинете. Сталин сидел за столом в кителе, без ремня, без фуражки, и перед ним лежала карта фронта — не оперативная, а стратегическая, мелкого масштаба, на которой вся линия от Баренцева моря до Чёрного умещалась в полтора метра бумаги.

Молотов положил текст на стол. Сталин прочитал. Один раз.

Потом второй.

Потом отодвинул от себя лист и положил обе руки на край стола, плоско, ладонями вниз, и это был жест, который Молотов видел у него за шесть лет три или четыре раза: так Сталин делал, когда хотел убедиться, что руки на месте, и стол на месте, и комната на месте, и всё, что он прочитал, он прочитал правильно.

— Вячеслав Михайлович. Сядьте.

Молотов сел.

Тишина. За окном — июньская подмосковная ночь, которая не бывает тёмной: светлая, серая, с птицами, которые в половине двенадцатого ещё не замолкли.

— Он отдаёт всё, — сказал Сталин.

— Всё, что взял, — уточнил Молотов. — Территорию. Но не армию. Не промышленность. Не Рур, не Силезию, не верфи. Не генеральный штаб. Не разведку. Через шесть месяцев его войска за старой границей, окопались, отдохнули, получили пополнение. Через год — перевооружились. Через три — готовы снова.

— Готовы к чему.

— К тому, к чему армия бывает готова. К войне. Не обязательно с нами. Может быть, с Польшей. Может быть, с Францией. Может быть, ни с кем. Но армия, которая существует и не воюет, — это армия, которая ждёт.

Сталин молчал. Смотрел на карту, лежавшую перед ним. Линия фронта шла по Двине и верхнему Днепру, прерываясь у Орши, сворачивая к югу, спускаясь к Запорожью. На этой линии стояли его армии — Конева, Рокоссовского, Тимошенко, Кирпоноса, — и каждая из этих армий через неделю, через десять дней должна была двинуться вперёд по приказу, который лежал в его сейфе, подписанный двенадцатого мая.

Принять предложение Бека означало: остановить четыре фронта на марше. Распустить ударные группировки. Вернуть танки в парки. Отменить артподготовку, на которую израсходованы боеприпасы, заготовленные за полгода. Сказать Рокоссовскому: не надо. Сказать Коневу: не надо. Сказать Берёзову, который три недели кладёт гать через болото: не надо, разбирайте.

И получить мир. Настоящий. Границы сорок первого года. Дипломатические отношения. Экономическое сотрудничество. Конец войны. Сто двадцать — сто пятьдесят тысяч пленных — домой. Сколько тысяч солдат, которые погибнут при наступлении, — останутся живы. Каждый из них — имя, семья, дети, которые дождутся отца.

Волков, сержант из двадцать первого века, знал цену этих имён. Знал, потому что сам терял людей в Сирии, и знал, что каждый погибший — дыра, которая не зарастает ни в семье, ни в подразделении, ни в памяти командира, который отправил его туда, откуда он не вернулся.

Принять — и спасти тысячи жизней. Отвергнуть — и потерять их.

Но.

— Вячеслав Михайлович. Что будет через десять лет.

— Через десять лет Бек будет мёртв или на пенсии. Ему шестьдесят два. Гальдер — тоже. Придут другие. Моложе, злее, с невыученным уроком. И армия, которую мы им оставим, — будет их армией. И промышленность Рура — их промышленностью. И мы будем сидеть здесь снова, с другой картой и с другой войной, и счёт начнётся заново.

— Или не начнётся.

— Или не начнётся. Но мы этого не узнаем, пока не проживём эти десять лет. А проживём мы их в ожидании. В ожидании того, что армия, которая существует, однажды двинется. Это не мир, товарищ Сталин. Это пауза.

Сталин не встал. Не подошёл к окну, как делал обычно, когда ему нужно было отделить чужие слова от своего решения. Остался за столом, руки по обе стороны карты, и Молотов отметил это и понял: решение уже принято.

— Когда Шапошников был жив, — сказал Сталин, — я задал ему вопрос: сколько мы можем выдержать. Он ответил: если каждый удар будет рассчитан — до сорок четвёртого, до сорок пятого. Может быть, дольше. Он сказал: крупные и редкие удары, не много мелких.

— Помню.

— Шапошникова больше нет. Василевский на его месте. Василевский считает, что наступление готово. Четыре направления, координация с Черчиллем, боеприпасов на пять дней, танков — достаточно. Всё, что мы строили с января, — готово. И в эту минуту Бек предлагает нам не использовать то, что мы построили. Разобрать и уйти. Получить мир в обмен на всё, что мы вложили в этот удар.

— И что вы решаете, товарищ Сталин.

— Решаю так. Ответ Беку — через Берн, тем же каналом. Формулировка: правительство Советского Союза принимает к сведению предложение германской стороны и подтверждает свою позицию, изложенную в ответе от двадцать второго апреля. Прекращение военных действий возможно на условиях безоговорочного прекращения сопротивления германскими вооружёнными силами. Иные форматы не рассматриваются.

— Это отказ.

— Это отказ. Но не сейчас. Ответ отправляем не завтра. Ответ отправляем через десять дней.

Молотов поднял глаза.

— Через десять дней.

Сталин помолчал. Десять дней — это не шахматная пауза. Десять дней — это люди, которые за эти десять дней погибнут на обеих сторонах фронта, на постах, в разведпоисках, от случайного снаряда, от снайпера. Волков это знал, и знание это лежало в нём, как камень в кармане, — не мешает идти, но всегда чувствуешь.

— Через десять дней Бек получит два ответа, — сказал он. — Один — по каналу, через Берн. Словами. Второй — на фронте. И второй будет убедительнее первого.

Молотов снял пенсне. Протёр. Надел. Это заняло четыре секунды, и в эти четыре секунды, пока стёкла были не на лице, а в руке, он выглядел незащищённым — без привычного щита, без черноты оправы, с голыми глазами, серыми, усталыми. Потом пенсне вернулось на место, и Молотов снова стал Молотовым.

— Хорошо, товарищ Сталин. Копию — Черчиллю?

— Копию Черчиллю. До отправки ответа. Как договорились.

— Понял.

Молотов встал. Убрал текст в папку. Папку — под мышку.

У двери остановился. Не обернулся. Сказал в дверной проём:

— Он не блефовал. Циммерман передал нашему Новикову: это последнее предложение. Следующего не будет.

— Я знаю, — сказал Сталин. — Поэтому и отвечаем так.

Молотов вышел.

Сталин остался один, перед картой, на которой линия фронта шла от моря до моря. Через десять дней эта линия сдвинется. В какую сторону, на сколько километров, какой ценой — он знал приблизительно, по докладам Василевского, по расчётам Рокоссовского, по разведке Старикова. Приблизительно — потому что точно на войне не знает никто, и тот, кто говорит, что знает, врёт, и тот, кто верит вруну, проигрывает.

Глава 22

Канун

I

В ночь на четвёртое июля Сёмин не спал.

Не потому что не мог — мог; за две недели на передовой он научился засыпать в любом положении, в любое время, по команде и без команды, потому что сон на фронте — не удовольствие, а ресурс, и тратить его без нужды — глупость. Не спал, потому что Лопатин вечером сказал: «Не раздевайся. Подъём — в два.»

И больше ничего. Ни зачем, ни куда, ни что будет. Просто — в два. Сёмин понял. Все поняли. Тимохин проверил автомат, щёлкнув затвором дважды, и убрал в чехол. Касатонов протёр оптику фланелевой тряпочкой, которую носил в левом нагрудном кармане. Бережной перечитал письмо и убрал в карман, застегнув пуговицу. Васькин сидел на нарах и смотрел перед собой, и руки его, сложенные на коленях, были неподвижны.