Оттепель (СИ) - Смирнов Роман - Страница 42

Конев достал из кармана вторую папиросу. Вечернюю. Хотя было утро. Зайцев покосился в зеркало и ничего не спросил.

Машина выехала на шоссе.

Глава 21

Берн

Двадцать восьмого июня, в половине второго дня, советник советской миссии в Берне Николай Васильевич Новиков сидел в кафе «Бельвю» на Бундестеррасе и ждал человека, который должен был прийти в два.

Новиков работал в Берне с тридцать девятого. Миссия была маленькая, штат — восемь человек, и когда первый советник уехал в Москву на «консультации» и не вернулся, Новиков поднялся на его место, потому что других кандидатов не было. Он был невысок, нетороплив, с круглым лицом и с очками в тонкой оправе, и выглядел не как дипломат, а как учитель географии, что в его работе было скорее преимуществом, чем недостатком, потому что учителей географии никто не подозревает в тайных полномочиях.

В два ноль три в кафе вошёл Циммерман.

Вошёл как всегда: негромко, с короткой улыбкой официанту, которого знал по имени, и с тем безупречным «добрый день», которое он произносил одинаково — и тем, кого уважал, и тем, кого нет, так что различить было невозможно. Сел. Заказал то же, что и Новиков. Официант принёс через минуту.

— Господин советник, — сказал Циммерман по-французски, потому что их общим языком был французский, хотя Циммерман предпочитал немецкий, а Новиков — русский, и французский был территорией, на которой они оба чувствовали себя одинаково неуютно, что создавало равенство.

— Доктор Циммерман.

Разговор начался с погоды, перешёл к ценам на масло, коснулся расписания поездов на Цюрих и задержался на ремонте моста через Ааре, который мешал трамвайному движению. Новиков слушал и ждал, потому что Циммерман никогда не начинал с дела: дело у него приходило после масла и мостов, как десерт, и подавалось с тем же выражением лица, с каким подавалось масло.

На седьмой минуте Циммерман поставил чашку и сказал:

— Я получил документ, который мне поручено передать вам.

— От кого.

— От германского посланника в Берне. Через Политический департамент. Документ прошёл через руки двух человек: посланника и начальника отдела. Я — третий. Вы — четвёртый.

— Уровень?

— Рейхсканцлер.

Новиков поставил свою чашку. Не торопясь, аккуратно, на блюдце. Этот жест он выработал за три года: когда нужно было выиграть секунду, он ставил чашку.

— Я слушаю.

Циммерман достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Белый, без надписей, без печатей. Положил на стол между двумя чашками. Конверт лежал на белой скатерти, и белое на белом было почти незаметно, и если бы кто-то из соседних столиков — а в кафе «Бельвю» за соседними столиками всегда кто-то сидел, и этот кто-то мог работать на любую из четырёх разведок, обедавших в Берне ежедневно, — если бы кто-то смотрел, он увидел бы двух мужчин за столиком и белую скатерть, и ничего на ней.

— Я рекомендую вам прочитать сейчас, — сказал Циммерман. — И забрать с собой. Или вернуть мне. Копий нет.

Новиков взял конверт. Вскрыл ногтем — аккуратно, вдоль клапана. Внутри — два листа. Машинописный текст на немецком языке, без подписи, без штампов, без гербов. Чистый текст на чистой бумаге.

Новиков читал по-немецки свободно — этому научился в Берне, потому что в Берне без немецкого жить можно, а работать нельзя. Текст был короткий — полтора листа. Формулировки — не дипломатические: без «имеет честь», без «исходя из принципов», без той обрядовой архитектуры, которой обычно обставляются международные документы. Текст был написан так, как пишут люди, которым важно содержание, а не оформление, и в этой прямоте — Новиков это почувствовал сразу — было что-то новое, чего не было ни в январском обращении через Красный Крест, ни в апрельском предложении через Стокгольм.

Бек писал следующее.

Правительство Германии предлагает правительству Советского Союза прекращение военных действий на всех участках фронта. Прекращение вступает в силу через сорок восемь часов после подписания соглашения обеими сторонами. Одновременно правительство Германии обязуется начать отвод войск с территорий, занятых после двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года. Отвод осуществляется в течение шести месяцев, поэтапно, по графику, согласованному сторонами. По завершении отвода стороны устанавливают дипломатические отношения на уровне посольств. Стороны обязуются не предъявлять территориальных претензий друг к другу. Вопросы компенсации ущерба, причинённого военными действиями, решаются путём переговоров в течение двух лет после подписания. Стороны рассматривают возможность экономического сотрудничества на взаимовыгодных условиях.

Отдельным пунктом: вопрос о военнопленных решается параллельно, в рамках действующего соглашения через Международный Комитет Красного Креста.

Отдельным пунктом: правительство Германии готово обсудить формат и место переговоров в любые сроки, удобные советской стороне. В качестве возможных площадок предлагаются Берн, Стокгольм или Анкара.

Новиков прочитал дважды. Сложил листы обратно в конверт. Убрал конверт во внутренний карман.

— Я передам, — сказал он.

Циммерман кивнул. Промокнул губы салфеткой.

— Господин советник. Политический департамент просил передать, что Конфедерация готова предоставить территорию для переговоров и гарантии безопасности для делегаций. Это — позиция Федерального совета, не моя лично.

— Я понял.

— И ещё одно. Лично от меня, не от департамента. Я встречался с германским посланником вчера вечером. Он сказал мне — не для протокола, а между нами — что рейхсканцлер понимает: это последнее предложение, которое он может сделать. Следующего не будет. Если Москва откажет, Берлин больше не инициирует контакт. Война продолжится до конца, каким бы он ни был.

Циммерман помолчал и добавил тише, как добавляют то, что не обязаны говорить:

— Посланник также упомянул, что решение далось канцлеру непросто. Не все в Берлине с ним согласны. Собственно, мало кто согласен.

Новиков молчал. Потому что на это отвечать было нечего — он не имел полномочий, и Циммерман это знал, и оба знали, что всё, сказанное за этим столиком, через двенадцать часов будет лежать на столе в Кремле, и решать будет не Новиков и не Циммерман, а человек, которого ни один из них никогда не видел.

— Благодарю, доктор Циммерман, — сказал Новиков.

— Не за что, господин советник.

Циммерман встал. Положил на стол купюру — за обоих. Кивнул. Вышел.

Новиков остался. Сидел ещё три минуты. Смотрел на Ааре через балюстраду террасы — река текла внизу, зелёная, быстрая, между каменными набережными, и на противоположном берегу стояли дома с черепичными крышами, и всё выглядело так, как будто войны нет, потому что в Берне войны не было, и не будет, и Берн был тем местом на карте Европы, где два человека могут сесть за столик и обсудить прекращение войны, в которой погибли миллионы, и официант принесёт счёт, и на счету будет два франка сорок, и это будет цена минуты, в которую мир мог измениться.

Или не мог.

Новиков встал. Вышел из кафе. Пошёл по Бундестеррасе к миссии — пешком, десять минут. Конверт лежал во внутреннем кармане, и Новиков чувствовал его, как чувствуют предмет, который весит больше, чем весит.

В миссии, на втором этаже, в комнате с зарешёченным окном и с сейфом, которую называли «аппаратной», он перевёл текст на русский, зашифровал, передал шифровальщику Кудрину, и через сорок минут текст ушёл в Москву по линии через Стокгольм, потому что прямой связи Берн — Москва не было и никогда не было, и всё, что шло из Швейцарии, шло через Швецию, через три ретрансляции, и доходило за четыре-шесть часов с учётом расшифровки на каждом узле.

Новиков вышел из аппаратной. Спустился в свой кабинет на первом этаже. Сел за стол. Посидел минуту, глядя в окно на тихую бернскую улицу, по которой шла женщина с собакой. Потом снял очки, потёр переносицу и надел обратно.