Белокурый. Король холмов (СИ) - Якимова Илона - Страница 113

Болтон кивнул.

— Джеймс назначил Хантли Лейтенантом всей границы, — продолжал граф. — Гордон — не дурак, и в Лиддесдейл глубоко не сунется, но все-таки передай моим — с его людьми пусть делают, что хотят, равно как и с Дугласами или Стюартами, но если хоть волос упадет с головы Джорджа Гордона или его близких, виновного лично разрежу на мелкие куски, когда вернусь.

Теперь решение озвучено, и нет смысла откладывать отъезд хоть на час.

Болтон кивнул вдругорядь и спросил, помедлив:

— Ну, и когда ты вернешься?

Патрик помолчал, а потом вспомнил обоих своих воспитателей:

— Это как Бог даст. Подождем подходящего случая.

— Любимая поговорочка Брихина! — хмыкнул Болтон.

— И помалкивай, дядя, — предупредил Босуэлл напоследок. — Меня здесь не было, и ты меня не видел.

Босуэлл с десятком кинсменов перешел границу в начале августа тысяча пятьсот сорокового года, углубившись в английский Вестморленд через земли Грэмов. Шестнадцатого числа того же месяца был обезглавлен Джеймс Гамильтон Финнарт — за государственную измену и злоумышление на жизнь государя, а имущество, земли и замки его отошли в казну. Но король не обрел покоя этим убийством, ибо осенью часто просыпался по ночам в холодном поту — кузен Финнарт теперь являлся ему во снах, отрубающий обе руки, угрожающий снять и голову.

Венеция, осень 1540 — осень 1542

Где оседают проклятые души, кому и в небе, и на земле нет покоя? Где находят приют все, кого исторгла родная земля — от самых северных берегов до земель сарацинских?

Венеция встретила Чародейского графа столбом удушающего дыма.

— Что это у них за народные гулянья, Хэмиш?

— Монаха-францисканца жгут, милорд, — доложил молодой МакГиллан, разузнав, — говорят, он обрюхатил пятнадцать сестер-кларетинок за год, и всех — когда исповедовал…

— Бойкий малый, — пробормотал граф. — Ну, хоть повеселился от души… не жаль умирать.

На пьяцетту его выбросило вовсе без сил, уж на что был вынослив. Здесь, ощутил, он готов свалиться и спать без просыпа, подобно евангелисту, и ни один ангел, за исключением ангелов в женском обличье, не сможет добудиться его по меньшей мере трое суток. В ноздри лез запах жженой человеческой плоти, на Часовой башне звонили полдень, купол громадного собора, похожего на хищного жука, сиял слепящим золотом, с галереи на Святом Марке рвались вперед, в небо, неистовые кони Константинополя, со строительных лесов на Лоджетте летела известка, тоненькая, ажурная колоннада несла ввысь кружевные стены Дворца дожей, и сводники цепляли за рукав, выхваляя десятилетних девственниц, а Молот бдительно перехватил руку воришки, прицелившегося на поясной кошель графа. Босуэлл стоял там, куда ни за что лишний раз не ступит урожденный венецианец — меж двух розового мрамора колонн: как истинный рейдер, он не боялся быть повешенным — и возле одной, той, с которой помавала хвостом химера, на сыром хворосте коптили монаха, а возле второй, с куцым рыльцем дракона и странным копьеносцем-святым на вершине, расставляли столики для игры в кости. Город был прекрасен и лжив, как дорогая продажная женщина, и первый раз за всю свою жизнь Белокурому не на что было утолить свою похоть — у первого лорда Приграничья графа Босуэлла не осталось ни кроны.

По исходу с родной земли он появился в Лондоне только затем, чтоб упасть в довольно жесткие к небогатым неудачникам объятия братьев Сеймуров, убедиться, что спесь старшего растет не по дням, а по часам, вместе с племянником-принцем, а амбиции младшего теперь направлены на то, чтоб воплотить библейскую историю о Каине, но наоборот — и покинул Англию. Король Генрих сейчас подумывал об исторической мирной встрече с Джеймсом Стюартом и запросто мог выдать тому Босуэлла в качестве приветственного дара. В последние полгода через посредство Брихина жалованье и штрафы Хранителя Марки Босуэлла предусмотрительно уходили в парижское отделение банкирского дома Гонди — туда-то направился и сам граф в изгнании. Но там, где он некогда царил в сердцах дам, Белокурого ожидало и некоторое количество недовольных мужей и отцов, которым был бы приятен шанс свести с шотландцем счеты теперь, когда он — вне королевской защиты, и даже напротив… Белокурый в Париже был очень осторожен и пробыл там очень недолго. Франциск, конечно, не отказал бы Джеймсу отправить его на родину, и родина эта была бы — тюрьма Эдинбургской скалы. Или сразу плаха… и потому Босуэлл из Парижа через Берн отправился туда, где во многолюдстве ничей след не читаем для преследователя, где принимают всех, где не выдают никого — в том случае, если ты не погрешил против Республики — и не всегда даже суду Святой инквизиции. Туда, где вблизи Падуи, Венето, Виченцы на изумрудном стекле Адриатики нежилась она, несравненная и отравленная, никакому описанию не поддающаяся. Город на сваях, прибежище морских птиц, пиратов, контрабандистов, купцов.

101

Ларец с фамильными драгоценностями, бастард, дага, связка бумаг и книг, дюжина рубах, тартан Гордонов… вот все его богатство. Плащ почти неприлично изношен, от лишних костюмов Хэмиш МакГиллан избавился еще во Франции. Деньги, полученные от Гонди, закончились довольно быстро, а дальше наступило время простоты и непритязательности в желаниях. Граф не интересовался, откуда его волки приносят в логово жратву, полагая, что право сильного везде решающий аргумент. В Венеции он первым делом отправился в Ка-Дандоло, где проживал дипломатический резидент Его величества короля Генриха Восьмого.

— Вы? — потрясенно выдохнул сэр Эдмунд Харвел, с которым Белокурому довелось отменно погулять в Лондоне лет восемь назад. — Это в самом деле вы, Хепберн⁈

Он разглядывал светловолосого рослого мужчину в черном дублете и в клетке Гордонов так озадаченно, словно воистину не верил своих глазам.

— Но какого… то есть, какими судьбами вас занесло сюда? Я уж решил, что ослышался, когда мажордом объявил ваше имя.

— Хотите спросить, какого дьявола я покинул родные болота для итальянских? — верно истолковал граф. — Превратности судьбы придворного, сэр Эдмунд, и уж не вам, с вашим опытом дипломата, задавать такие вопросы.

Англичанин был чувствительно рад его приходу — за пять лет Харвел изрядно истосковался на чужбине, будучи лишен здорового лондонского круга общения. Они скрасили эту тоску в дозах, предусмотренных для старых друзей, после чего Харвел не устоял поделиться впечатлениями с помалкивающим графом. Будь сэр Эдмунд трезвей, заметил бы, что Хепберн отделывается короткими, общими фразами о причинах, приведших его на этот берег Европы, и вовсе ничего не говорит о себе.

— Ужасный город, — повествовал сэр Эдмунд. — Всегда нужно держаться настороже. Венецианцы лживы и двуличны, как сотня английских бесов — даже те, что считаются наиблагороднейшими, видать, у них в крови эта доблесть — обмануть чужестранца. Жара, вечная жара… и эта проклятая влажность, от которой отсыревают и стены в домах, и белье в постели. И комары. И наводнения вдобавок… вот выбрали вы место, где поселиться, Босуэлл! Совет Десяти заглядывает вам разве что не в ночную вазу… но я этого не говорил, конечно! Его величество не дал мне полномочий посла, и дож держит меня не то за секретаря, не то за шута… конечно, после того дела Его величества вообще вся дипломатическая стезя осложнилась, если вы понимаете, о чем я. Памфлетисты обнаглели — давеча нанял ребят, да и побили они палками одного местного писаку, а он взял и пожаловался Десятерым, что вместо пенсии король Генрих ему платит колотушками… скотина! А чем еще, по-вашему, следует платить за пасквили? Сделать ничего полезного для короля не могу, ибо теперь дож мной недоволен, поговорить не с кем, заняться нечем. К девкам ходить не рекомендую — каждая третья с французской болезнью. Разве что жениться можно от скуки, не хотите ли?