Белокурый: Права наследства (СИ) - Якимова Илона - Страница 31

И Патрик Хепберн нырнул в эти воды, даже не задержав дыхания, вполне обученный дядей плавать не только в Северном море.

38

Однако первый риф, о который запнулось их мерное продвижение к тронному креслу короля, там, впереди, под багровым бархатным балдахином, оказался женщиной.

Леди и епископ при входе в холл соприкоснулись полами платья как бы случайно, обожглись друг о друга, еще не обменявшись приветствием, когда же глаза их встретились, то не высекли из противника даже искры тепла. В них было нечто неуловимо общее, хотя никто их с первого взгляда не признал бы за родственников — леди была брюнетка, рослая, темноглазая. Епископ заговорил первым:

— Джоанна…

— Джон…

— Как поживаешь?

Возмутительнейший вопрос, если не виделись последние пятнадцать лет.

— Знаешь ли, Джон, что ты больше всех прочих похож сейчас на нашего отца?

— Тебе не удастся оскорбить меня, сестренка, я примирился с тем, что лорд-адмирал — мой отец. Господь учит нас смирению.

Они разошлись, как две галеры, готовые к бою, по недоразумению миновавшие абордаж.

— Фурия, — выразился ей вслед праведный человек. — Ведьма. Надменная сучка.

— Дядя! — Патрик широко улыбнулся.

Но подумал, что не хотел бы оказаться на ристалище против своей тетки, если бы дамам выдавали турнирные доспехи — боевой настрой у нее был многим мужчинам позавидовать. Ее так и называли в Эдинбурге — вдова Ситон. При этом уважение в упоминании было столь высоко, что не всегда требовало прибавки — леди. В отличие от многих вдов Флоддена леди Джоанна Ситон не отправилась под венец ни на следующий год после бойни, ни потом — плоть ее не жаждала утешения, а дух — крепкой руки. Напротив, дух ее был столь крепок, что о него сломалась бы рука любого мужчины, кроме Господа Бога. Леди Джоанна дала обет остаться вдовой и жить в миру только до совершеннолетия сына Джорджа.

— Какая милая дама!

— Видал бы ты, — и Джон Брихин коротко усмехнулся, — как она стреляет…

— Дядя?

— Из арбалета! А что? Она же — урожденная Хепберн, граф, даром, что женщина…

Патрик быстро прикинул выгоду от новоприобретенной тетки, о которой услыхал сегодня разве что второй раз в жизни. Ристалище — не ристалище, но выходило, что при дворе — как в бою:

— А она может быть нам полезна против Ангуса, пусть бы и без арбалета?

— Тут есть сложность. Джоанна — наполовину Дуглас.

— Дуглас⁈

— Да. Лорд-адмирал дважды заключал браки, чтобы примириться с Арчибальдом «Кто-рискнет» Дугласом или присвоить кусок земли, и первым браком был его собственный. Но это дело прошлое, важно, что сейчас вот там стоит ее сын, твой двоюродный братец Джордж — полугодом тебя старше… Когда он подойдет, будь с ним любезен.

— А если не подойдет — вон, леди Ситон вцепилась в него, как клещ, и что-то нашептывает на ухо?

— Ситон боится своей маменьки, как огня, но подойдет. Потому что если этого не сделает он, то сделаешь ты. Кровь всегда кровь, это знает даже Джоанна. Парень все-таки на четверть Хепберн.

— Судя по тому, как он выглядит, на одну восьмую, — скептически отозвался граф.

— Не всех же дуун-ши подменили в колыбели, — отвечал ехидный епископ. — Не сравнивай с собой. Настоящий Хепберн выглядит, как мои братья, а вовсе не как мы с вами, граф.

Тут на них повеяло теплом, и Патрик скорей чутьем пробужденной чувственности, чем голосом разума, повернул голову… и застыл. Не задев ни его, ни дядю и краешком рукава, другая леди плыла сквозь толпу холла — к группе людей возле камина, и паж расчищал перед ней дорогу, когда бормоча, когда и покрикивая на зазевавшихся. Бархат распашной юбки, узорчатый атлас нижней, видный в разрез, едва колыхающийся в мелком шаге, тугая шнуровка корсажа, предлагающая груди ее на обозрение каждому самцу в этом зале. Медово-рыжая, словно летняя лисица, она полна была зрелой красотой, и негой, и сознанием своей власти — той, что дает женщине над мужчиной совершенная, нежная плоть. Патрик Хепберн, самонадеянно полагавший себя уже искушенным в делах Амура, ощутил что-то вроде помрачения взора… и сглотнул комок в горле.

— Кроме того, что старше тебя вдвое, она и сожрет тебя, словно птенца… Нам сейчас лишние хлопоты ни к чему, — раздался за спиной разрушающий очарование голос Брихина.

— Дядя…

— Уймись, ни тебе, ни мне. Вдобавок, она в родстве с твоей теткой Ситон. Это леди Глэмис, граф. Сестра регента.

У Арчибальда Дугласа было порядком не только братьев, но и сестер, выгодными браками которых он обеспечил себе поддержку многих родов Мидлотиана.

Но паж третьей вошедшей за ними дамы вел себя не столь деликатно, как слуга леди Глэмис, как монахини вблизи леди Ситон.

— Дорогу сестре короля! — и едва с ног не сбивали встречных ее кинсмены, но зато одета была строго и с безупречным вкусом, как полагается порядочной и богатой замужней женщине. И не за острый взгляд епископа Брихина зацепилась взором она отнюдь, но странная сцена случилась меж ней и графом. Увидав Патрика, молодая леди мгновенно остановилась, побледнев, прикусила губу, потом внезапно лицо ее прояснилось пониманием — но с таким невыразимым презрением, с такой почти что брезгливостью взирала она на молодого Босуэлла! Тот тоже замер, позабыв о приветственном поклоне, сбитый с толку — на миг ему показалось, что заглянул в волшебное зеркало фей, увидав себя самого в женском облике… высокий рост, стать принцессы, правильные, но резкие для женщины черты лица, брови вразлет, серые пронзительные глаза. Даже с Джен Хоум они были вовсе не похожи лицом, но эта!

— Боже, какой уродец, — обретя дар речи, пробормотала незнакомка, прежде, чем, взмахнув юбкой, развернуться к нему спиной и отправиться прочь под вопли собственных слуг «дорогу сестре короля!».

— Кто эта гарпия⁈

— А это также иваша двоюродная сестрица, мой друг, — ухмыльнулся Джон Брихин. — Господь щедро одарил вас родственниками, однако употреблять их в пищу надлежит с разбором. А некоторые, граф, попытаются сожрать и вас самого…

Дженет Стюарт, в замужестве — леди Флеминг, была внебрачной дочерью покойного короля Джеймса IV и тетки Патрика — Изабеллы Стюарт, сестры леди Максвелл. Законная дочь графа Бакэна Изабелла никогда не признавала, как равную, дочь внебрачную — Агнесс, вдовую графиню Босуэлл и леди Хоум, а ныне действительную леди Максвелл.

— Итак, три лица Евы, — заключил Брихин, когда леди Флеминг миновала их, — воительница, распутница и воплощенная добродетель… угадаете, которую я считаю опаснейшей из трех?

39

Этот день по многим причинам не выдался удачным для Арчибальда Дугласа, великого графа Ангуса. Вернувшись из поездки в Нагорье, он выяснил, что в его отсутствие дела при дворе пошли не так, как он ожидал, и вдобавок с утра им с королем выпало поругаться — мальчишка Стюарт осмелел и поднимал голос на регента, в очередной раз обвиняя того в гибели графа Леннокса и упрекая в беспорядках в Приграничье, от которых пострадали и земли короля в частности. Посему граф Ангус, когда Хепберны прибыли представиться государю, был очень и очень зол, что не мешало ему иметь вид и спокойный, и любезный. Но взгляд его, ищущий повода и жертвы, на ком сорвать раздражение, немедленно обратился на вошедших в холл Хепбернов, еще прежде, чем мажордом объявил их титулатуру. Да их и так невозможно было не заметить — черное пятно сутаны Джона Брихина, перерезанное алым епископским поясом, и Дивного графа в его наилучшем оперении — темно-зеленый бархатный костюм, колет золоченой кожи и летящий с плеча в пол «олд-хепберн»…

Серо-синий, тускло-зеленый… этих цветов в таком сочетании при дворе не видали лет двадцать, но граф Ангус прочел их мгновенно, и для него это было — словно зазубренный наконечник стрелы повернуть в полузажившей ране. Когда-то он видел этот плащ на собственной первой свадьбе, на плечах тестя, лорда-адмирала Шотландии Патрика Хепберна… потом — когда в то же сукно, окровавленное и рваное, завернули тело командующего авангардом Адама Хепберна, чтобы унести с Флоддена… братья Адама недолюбливали его именно за то, что он тогда уцелел, кроме-то смерти Мэри-Мардж. И теперь вот «олд-хепберн» обнимал нового — клейма негде ставить — Хепберна, и пусть у него еще молоко на губах не обсохло, но по той наглости, с какой этот светловолосый гаденыш извлек из небытия старый плащ, старую неприязнь, сразу было понятно, кто он.