Белокурый: Права наследства (СИ) - Якимова Илона - Страница 30

— Все так, — сухо улыбнулся железный Джон. — Кроме того, что за Арчибальдом есть еще один должок нам, Хепбернам… в человеческую жизнь, даже в две жизни, пожалуй… И, как ты думаешь — как скоро регентский совет Дугласа подпишет бумаги о твоем вхождении в права — при таких-то условиях игры?

Патрик долго смотрел на железного Джона, и в глазах у него, как рыба в садке, плескались коварство и озорство.

— Я надену его, — повторил он.

Джон не торопился на скалу, в замок — ни графа Ангуса, ни короля в Эдинбурге они не застали. Епископ Брихин вначале занялся домом, затем еще с неделю обживал его, попутно собирая по городу сплетни и слухи и заведя доброе знакомство с викарием Сент-Джайлса. Мало-помалу в Босуэлл-корте стали по вечерам собираться каноники для бесед, отчего граф впадал в недоумение и тоску. Брихина как подменили — в столице он вел жизнь на редкость праведную, ежедневно посещал службы в Сент-Джайлсе, щедро раздавал милостыню, так, что возле Босуэлл-корта начали пастись кучки особо страждущих, вел благочестивые разговоры с клиром, и, Боже правый — никаких шлюх! Единственный и платонический интерес Брихина составляли сейчас неимущие вдовы, чем более многодетные и уродливые, тем лучше. Голодающих сирот он, впрочем, привечал тоже. Случалось, посещал больных и увечных в кварталах бедноты… пару раз пригласил графа с собой, но Патрик решительно отверг это предложение. И только от мечевого боя епископ не в силах был отказаться и выгонял зевающего и бранящегося племянника совсем ранним утром, еще по росе, в сад за домом, где, укрытые тисовыми изгородями от посторонних глаз, Хепберны давали себе волю. Прихожане Сент-Джайлса приписывали синяки и ссадины на лице и руках епископа Брихина его вероятной склонности к самобичеванию… Около месяца потребовалось Джону Брихину на то, чтобы, при помощи каноников Сент-Джайлса, нищих и бедноты, создать репутацию себе — не по молодости скромнейшего и праведного ученого человека, племяннику — добродетельного и милого юноши, с чувствительным сердцем, открытым человеческим невзгодам. И наконец, только когда эта задача была выполнена, а граф Ангус вернулся в Эдинбург вместе с королем из своей поездки на север, они все-таки отправились наверх, во дворец.

37

На Королевской миле граф Босуэлл, как в первый день, всегда вертел головой во все стороны, словно ученый скворец, нимало не смущаясь проявлениями любопытства. О, это было куда величественней, чем Сент-Эндрюс и даже Стерлинг! Добротные каменные дома, торговые лавки и лавки менял, золотых дел мастера и кожевенники, суконщики и портные… и сами горожане были одеты богаче и чище, и выглядели весьма довольными своей жизнью. Сточные канавы освобождали середину дороги от нечистот, и даже нищие выпрашивали милостыню каким-то особенно сытым голосом.

А надо всем этим, невидимая пока, но неумолимо приближающаяся, царила скала. Короли Шотландии, словно гордые орлы или горные тролли, издревле устраивали себе трон на мегалитических валунах, на плечах вросших в землю древних великанов — что в Стерлинге, что здесь. С каждым шагом резвых коней приближались они — выше и выше — к величественной цитадели, в которой, словно певчая птица в клетке, ныне обитал плененный юный король…

Разгоняя зевак плетьми и сбив с ног торговку яблоками и хромого мальчишку, по улице, грохоча копытами, пронеслась кавалькада всадников на низкорослых, быстрых лошадках приграничников. Возглавлял отряд мужчина лет сорока, верхом на крупном гнедом, одетый богато, но без нарочитой роскоши. Внешне лорд не отличался изяществом, но в нем была звериная притягательность вожака, самца, первого в поле воина. Длинное, крупно вырубленное, холеное лицо, ухоженная борода, прячущая чувственный рот, на почти безбровом лице — широко расставленные глаза с тяжелыми, выпуклыми веками без ресниц, с очень цепким, проницательным, темным взглядом… На древках пик и джеддартов трепетали длинные язычки вымпелов, на штандарте — три звезды и пылающее сердце Брюса . Jamais arriere — никогда позади! — прочел Патрик. Промчались в одно мгновение, оставив по себе только растоптанную корзину яблок посреди Королевской мили и брызги грязи на плаще.

— Дугласы… — процедил Брихин.

Он произнес это вообще без эмоций. По лицу его не было заметно, о чем задумался епископ, но Патрик как-то внутренне подобрался от этих слов.

— И как мне держаться с королем, дядя?

— Как держишься обычно, без лишнего подобострастия. И хвали почаще вслух и за глаза, даже за мелочи, которые ты не отметил бы ни у слуги, ни у друга… — Брихин внимательно глянул на племянника. — Это, кстати, называется — лесть.

Патрик кивнул:

— Примерно так нищие кланяются мне вслед: вот красивый малый…

— И понятливый, — похвалил епископ. — Именно!

Двор был великолепен… да что там великолепен, когда не хватало слов описать! Третий граф Босуэлл, ошеломленный, оглушенный, слегка растерянный, сопровождаемый дядей, изо всех сил старался казаться невозмутимым. Но отсюда, с Эдинбургской скалы, сама королева Маргарита в Стерлинге в сравнении выглядела пребывающей как в монастыре, хотя ее ближних отнюдь не упрекнешь в скромности. Ведь здесь, у короля Джеймса V и регента… глаз ломило от яркости — изразцовых полов, стенных шпалер от пола до потолка, от тканей, пахнущих временем, дымом, самой судьбой, от желто-красных ливрей службы короля и синих дублетов кинсменов Ангуса. В уши бросались тягучий говор долин и гортанность горцев, и тот постоянный рокот заполненного до отказа большого помещения, который напоминает ворчание медведя, потревоженного в берлоге. В ноздри бил запах жилья, жаровни, множества тел, ароматических масел, косметических притираний и благовоний дам. Женщины тут были невероятны. Эти подведенные глаза, руки, губы, груди, почти покидающие корсаж платья, эти пышные юбки и подолы их, ползущие с тихим шорохом по плитам пола, с шорохом, разрушающим последнее самообладание Патрика Хепберна настолько, что он усилием воли сосредоточился на платьях придворных, лишь бы не думать об их содержимом. Некоторые дамы носили трены еще по моде двадцатилетней давности, но самые роскошно одетые, видно, сверялись с французскими новшествами. Патрик, с одной стороны, оценил вкус Брихина, одевшего его и в Сент-Эндрюсе лучше многих, с другой, сразу же жгуче почувствовал себя деревенщиной в приемном покое короля — покрой и отделка плащей, колетов, дублетов немного отличались, но в этом «немного» была бездна, отделявшая его, только прибывшего, от искушенных, местных.

— Да, — отвечал сзади Брихин вполголоса, словно услыхав его мысль, — раскошелиться еще придется не раз.

Но сами люди, не их костюмы, представляли также зрелище любопытное. Шотландский двор тогда большей частью был двор малолеток, и составляли его кузены всех мастей, которые выгуливали опекаемых ими наследников именитых состояний — все от десяти до пятнадцати лет. Тридцати- и сорокалетние меж них — везунчики, уцелевшие в бойне, и их не так уж и много. Дугласы — о, этих, увы, в избытке. Кемпбеллы… при дворе иногда появляется Джон Ковдор, но с момента мятежа Леннокса его родича Колина Кмпбелла Аргайла, умницы и хитреца, в Эдинбурге не видали. Гамильтоны, их тьма — Брихин показал среди них племяннику не по годам легендарного Финнарта. Хоум после казни двоих старших братьев в регентство Олбани сидит дома тихохонько. Йестерский Хей, дядя Рональда, женат на сестре Ангуса. Джон Максвелл, отчим Патрика, несмотря на свои должности постельничего и капитана королевской охраны, при дворе бывает редко, в самых крайних случаях засылая в столицу за новостями жену. Из стариков, которым уж больше полувека — зануда Огилви и хворающий Арран. Кого не свалили сассенахи в тринадцатом году, тех достали свои, вот как Сазерленд — пал в кровной вражде, оставил после себя сосунка в колыбели. Но повсюду — большей частью цветы Флоддена, иногда и посмертыши своих отцов, каждая рыцарская семья, вплоть до самых знатных, утратила на том поле мужчин в самом расцвете сил, кое-где легли и по два поколения, как у Хепбернов, и так титулы, деньги, земли оказались в руках слабых отпрысков могучих дерев. В прежние времена опекуном сирот и их богатств выступил бы сам король, теперь же распределением опекунства над наследниками распоряжался именно регент, Арчибальд Дуглас, граф Ангус. И в том человеке, что занимал сейчас место возле трона по правую руку короля, Патрик Хепберн мгновенно узнал надменного всадника с Королевской мили. Но волны и волны людского моря, наполнявшие холл Эдинбургского замка, разделяли их — прежде, чем они встретились, и волны эти таили как жемчуга, так и чудовищ.