Белокурый: Права наследства (СИ) - Якимова Илона - Страница 17

— Двадцать восьмое ноября…

— А у него есть чутье, у этой толстой скотины… что вам говорит эта дата?

— Девять дней старому Джону, — непонимающе отозвался Патрик.

— А если подумать вперед, про послезавтра?

— Андреев день.

— Вот и я об этом. Очень умело кузен выбрал время для посещения.

По прибытию Морэй немедленно направился в замок, но во въезде ему было отказано. Когда же епископ принялся неистово негодовать, сторожа Воротной башни довели до его сведения, что юный приор Сен-Эндрюса все эти девять дней скорбит по своему предшественнику, а потому просит не отвлекать его от благочестивых размышлений, приветствует родственника, но рекомендует тому остановиться на ночлег и оставить свою свиту в городе… Из перечисленного Морэй сосредоточился на главном — он понял, что вакантное место занято, и нетрудно догадаться, кем.

Оставшийся ни с чем, он вломился в пустующий городской дом старого Джона, устроил из него форменную конюшню не в лучшем смысле слова, разместив свою свиту, а сам направился в здание городской управы, где сильно смутил клерков претензиями на главенство в городе. Когда же ему намекнули, что передать приорат графу Босуэллу было последней волей покойного приора Хепберна, который весьма и весьма способствовал процветанию Сент-Эндрюса, заново впал во гнев.

— Приорат? Двенадцатилетнему мальчишке⁈ — бушевал Морэй. — Да он совсем выжил из ума перед смертью, ваш праведник!

Городская управа в панике запросила решения железного Джона, железный Джон велел гнать в шею и предъявил на то подпись действительного приора, своего племянника. Морэй возопил, что это фальшивка, и он не сойдет с места, пока… круг замкнулся.

С тремястами бойцами было бессмысленно угрожать стенам замка, в который покойный Алекс Хоум не смог пробиться с тремя тысячами, тем паче, что обороной сейчас руководила молодая и еще более дерзкая рука. Морэй держал город и дом приора, Брихин — замок. За последним также было общественное мнение — ибо никто не хотел в приоры над собой Морэя — но не было войска. Численность Хепбернов в замке не достигала и сотни, вместе с арендаторами, кинсменами, слугами Брихин набрал бы полтораста, но, сравнительно с силами родственников, выходило не густо… И это противостояние злоязыкие студенты Сент-Эндрюса прозвали «битвой епископов».

Не доверяя только гонцам, Брихин держал еще и голубиную почту. После получения известия о прибытии Бинстонов Джон ушел к себе писать письма, всадники и птицы отправились в путь одновременно. Затем Брихин поверил посты по замку и на стенах и принялся ждать развития событий, а чтобы скрасить ожидание, служил в часовне по две мессы в день — холодно и безучастно, но безупречно — как и все, к чему прикладывал руку ехидный епископ. Морэй приходил еще дважды за эти два дня, и оба раза был отправлен восвояси.

— Но завтра нам в любом случае придется покинуть замок… — сказал дядя племяннику, когда они вдвоем коротали вечер в кабинете покойного приора, там, где старого Джона настиг первый удар, где после он засыпал напротив Патрика в кресле, утомленный бушующими в уме воспоминаниями. Теперь ровно в том же кресле, не смущаясь никакими предрассудками, с комфортом расположился молодой Джон — он также смотрел в огонь, соединив кончики пальцев обеих рук в жесте не то молитвы, не то сосредоточения, но заботили его дела исключительно дня сегодняшнего.

— Зачем? — удивился граф. — Они же не смогут вломиться сюда?

— Не смогут. Но ставка-то не в замке, мой юный друг. Вопрос в том, кто по итогам следующего дня сохранит — или приобретет — власть над городом. И Морэй приложит для этого все усилия, уверяю вас. Завтра день памяти святого Андрея Первозванного, приор Сент-Эндрюса должен возглавить процессию, которая пройдет от часовни Регулуса кругом по главным улицам и вернется к собору для торжественной мессы… неужели вам не доводилось принимать в ней участия, пока дед был жив?

Патрик кивнул.

— Ну, а если завтра утром, граф, вас не будет возле часовни, кто возглавит шествие тогда? Вижу, вы поняли мою мысль. Так что мы никак не можем отсидеться в замке, если вы рассчитываете сохранить приорат. Лично я — определенно рассчитываю. Морэй станет упирать на незаконность завещания и будет требовать выборов от старшин гильдий и ректората. Если он появится у Регулуса раньше нас, то моральное право может оказаться на его стороне. Кроме того, нельзя забывать и про три сотни его кинсменов…

— Но это же моя фамилия, — возразил Патрик. — Это семья, как они могут желать мне дурного?

— Это семья, — подтвердил Брихин. — Но не забывай, мальчик мой, Иосифа в Египет продали тоже братья… Ты — Хепберн, и они Хепберны, но ты еще и Босуэлл, ибо так пожелал король… а теперь скажи мне, сколько Хепбернов из Бинстона или Ваутона дорого заплатили бы за твое графство, или хотя бы за то, чтобы графом Босуэллом стал один из их, местных, лэрдов? Ступайте-ка спать, граф, на завтра у нас много работы…

21

Ноябрьские ранние утра в Сент-Эндрюсе полны тусклым серебром дорассветного времени. Изморозь ложится на старые камни, а люди и кони — все подобны драконам, ибо выдыхают клубы пара. Брихин сам пришел в Восточную башню проследить, как одевают графа, и протянул МакГиллану кожаную безрукавку со вшитыми стальными пластинами:

— А это вот — поверх сорочки, под низ дублета.

— Зачем, ваше преподобие? — спросил племянник.

— Делайте, что вам говорят. Я бы и в бургонет обрядил вас, граф, вместо боннета, да жаль, это не к месту на празднике. Придется рискнуть вашей белокурой головой.

А после того, как была надета и безрукавка, и дублет, и колет, и плащ застегнут тяжелой дедовской брошью, Брихин подошел к Патрику и, минуя руки слуги, сам набросил ему на плечи нечто, блеснувшее в бледном утреннем свете старинным золотом.

— А это — поверх всего, чтоб было видно издалека.

— Вы нарочно делаете из меня мишень? — удивился граф.

Не заметить, правда же, было невозможно — тяжелая и широкая золотая цепь, плоскозвенная, почти ожерелье, с крупной бляхой-эмблемой в центре — голова бешеной лошади. Алмазы и рубины по звеньям и из глаз коня сверкали почти варварски в своем великолепии.

— Вообще-то, это ваша фамильная драгоценность, граф, ваш дед получил ее из рук Джеймса Четвертого вместе с графством. И я делаю из вас не мишень, но фетиш… потом объясню это слово.

Не сказал Брихин еще, что вещь эта, символ неодолимой графской власти Босуэллов, была тем, о чем он в далеком детстве мечтал воистину больше жизни. И даже теперь он безотчетно чуть помедлил, пропуская меж пальцев текучее старое золото, возлагая драгоценность на плечи племяннику. Минуту Джон рассматривал мальчика в совершенно несвойственном Патрику парадном обличье и не находил ни одной черты, могущей напомнить покойного брата. Потом еле слышно вздохнул, приготовляясь к противоборству.

— Идемте, граф, вам пора показаться людям… — дядя опять перешел на ты, и только по этому Патрик догадался, что железный Джон нервничает. — Тебе ничего не нужно будет говорить, говорить буду я, твое дело произвести впечатление.

— Они пришли?

— Нет, они стоят в черте города, думаю, мы найдем их поблизости от собора, — Брихин повел племянника вниз, в приоровы конюшни, но уверенно миновал стойло Каурого, и остановился там, где Патрик менее всего мог ожидать. Кликнул Однорукого Тома:

— Чей это конь?

— Покойного приора, ваше преподобие.

— Что ж, подойдет, — кивнул Брихин. — Не застоялся, вы прогуливаете его? Ну-ка, седлайте его для графа Босуэлла!

Глаза Патрика округлились. Старый Джон справлялся с этим белым чудовищем не без труда, но то было для старого приора делом принципа, а Патрика прозрачные, в красную сеточку сосудов глаза огромного коня всякий раз приводили в трепет, который мальчишка менее гордый честно назвал бы страхом. Кроме того, известно было, что жеребец дважды пытался оттяпать конюхам руки за невежливое обращение, а один раз ему даже удалось. А тут этот его новоиспеченный дядя собирается посадить Патрика на Раннего Снега верхом! Патрик сглотнул слюну и приготовился к битве. Ему и в голову не могло прийти, что безопасность коня для графа на данный момент была для Джона делом второй степени, потому что, если Белая лошадь Хепбернов сбросит наследника, то им всем так и так не выжить. И поэтому-то юный граф Босулл не мог, не имел права впервые появиться перед Хепбернами на коне какой-либо другой масти, будь их хоть тысячи, разномастных, в конюшнях покойного приора.