Белокурый: Права наследства (СИ) - Якимова Илона - Страница 16

Выражение лица Патрика Хепберна сей момент сказало дяде достаточно.

Епископ коротко улыбнулся:

— И не слышу слов благодарности за сердечную заботу о вас, граф!

Патрик молчал. Крепкое гэльское ругательство, подцепленное от Хантли, вертелось на языке, однако чуял хребтом — случай не тот, чтоб опробовать. Но Брихин читал его молчание так, словно оно все-таки было выражено теми самыми словами, и отвечал соответственно:

— Нам предстоит долгий путь вдвоем, граф, так не делайте его неприятным… для вас самого. Почтение. Это первая доблесть юного возраста. Прежде, чем иметь привилегии власти над кем-либо, научитесь склонять голову перед необходимостью… в моем лице, как орудия Божьего промысла. Я проходил эту науку дважды, в семье и в монастыре, и знаю, о чем говорю. Почтение к старшим вбивалось в меня так, как вам и не снилось… Вам, граф, повезло — не перед кем сгибаться, нет ни отца, ни братьев.

— В этом моей вины нет, — отозвался Патрик. — Братья мне, ей-богу, не помешали бы. И я хотел бы, чтобы у меня был отец.

Брихин бросил долгий взгляд на племянника:

— Я бы тоже этого хотел.

И прибавил, чтоб облегчить вес того, как это прозвучало:

— Мне бы не пришлось тогда напоминать азы приличного поведения вашей милости — навыки, которые имеет каждый сопляк.

Джон Хепберн был не столько железный, сколько, во всех смыслах, стальной — ни нервы, ни мускулы, ни тонкие нити души разорвать в нем не представлялось возможным. Именно то, что надо было двенадцатилетнему графу — уже не ребенку, еще не юноше, умному, дерзкому, не знающему ни страха, ни почтения ни к чему, кроме Господа, проявлявшему первые всплески алчной жажды жить, изменчивости натуры, злой памяти и ехидного нрава. Словом, это был юный, но уже полностью сформировавшийся Хепберн, который еще не знал своей силы, и которому только требовалась благодатная почва, чтобы нагулять мяса и заматереть. А еще — наставник в деле интриги, обольщения и убийства.

Так они и нашли друг друга, дядя и племянник. Но племяннику, чтобы понять это, потребовалось время.

19

Проведя ревизию мирных навыков, неугомонный Брихин взялся и за военные. С его точки зрения, Патрику давно пора было пересесть на другого коня вместо Каурки, и Джон дал себе слово пересмотреть конюшню покойного приора, а нет — так и купить подходящего жеребца. Что касается умения владеть мечом, то это он положил проверить сам, хотя и привез с собой мастера по оружию, бывшего ландскнехта-наемника из Данцига Франца Хаальса. Герр Хаальс станет учить молодого графа впредь. Но нынешнюю его сноровку можно было узнать только в бою.

Наутро, в час, отводимый обычно для тренировки с мечом, Патрик Хепберн, выйдя во двор, обнаружил вместо Рона Хея епископа Брихина, который поджидал племянника, одетый в толстый стеганый дублет, и опершись на окованный железом деревянный меч. Без клерикального облачения хорошо стала видна отличная фигура несгибаемого Джона — одни жилы, мускулы, связки, ни грамма жира, тело воина, атлета, прирожденного рейдера.

— Ну-ка, вставайте в позицию… — пригласил дядя. — Посмотрим, на что вы годитесь в бою.

В росте они были почти равны, так что это был справедливый поединок, и Патрик охотно кинулся в драку, горя желанием отомстить дяде за все угрозы. Но он и предполагать не мог, что за плечами епископа — не один десяток разбойных рейдов в Приграничье, что противостоять его юношескому напору будет чуть ли не лучшая рука Лиддесдейла, потому что в бою один на один побить Брихина не мог даже тяжеловесный Болтон. Со стороны казалось, что Брихин не бьется, а танцует — так грациозны и точны были его движения; выйдя разве что на два-три шага из начальной позиции, он успел уже отпустить Патрику с дюжину ударов, каждый из которых проникал до тела, и каждый из которых он комментировал с точки зрения наносимой раны:

— Левое предплечье! Живот! Бедро! Снова живот… а вы вообще умеете держать клинок в руках, господин граф? Или прикажете засадить вас за прялку, ибо мужские искусства вам не по плечу? Грудь! Живот! Голова! Мои поздравления, вы убиты… куда⁈ Обратно в позицию, живо!

И так — раз от раза, удар за ударом, словцо за словцом. Он язвил племянника насмешкой, выводил из себя и тут же приканчивал, но Патрик снова и снова попадался в ту же ловушку раздразненного темперамента. А Брихин был по-прежнему невозмутим, саркастичен и точен, без усилий проходя его защиту насквозь. И только по блеску сощуренных глаз железного Джона можно было заметить, что от природы он ничуть не менее страстен и азартен, нежели племянник.

С Патрика уже градом сыпался пот, а епископ был почти свеж, словно вовсе не участвовал в драке.

— В позицию! В стойку гнева, граф, вы же сейчас в подходящем умонастроении, не так ли? Это вас не спасет, но тем не менее… работайте кистью, крепче, кому говорю! Не умеете драться — так учитесь слушать! В полумеч… вперед… вперед! Или вы боитесь⁈ Да в ваших жилах — снятое молоко, как я погляжу…

Патрик бросался на него снова и снова, как морские волны внизу — на скалу под замком Сент-Эндрюс. И, в точности, как те волны, разбивался о Джона Брихина вдребезги. Он старался и следить за техникой боя, которую демонстрировал епископ, и отрешиться от его комментариев, но это удавалось мало, и одновременно — улавливать дядины указания. От этих трех задач голова графа шла кругом. А если прибавить еще и то, что техника боя Брихина была лишена не только благородства, но малейшей порядочности по отношению к противнику… Патрику несколько раз пришлось уворачиваться от захватов и подсечек, которые имели отношение не столько к фехтованию, сколько к борьбе, и потому он упустил момент, когда Брихин подобрался совсем близко, поймал его меч гардой своего, а свободной рукой вывернул баклер из руки графа с такой силой, что, казалось, и саму руку Патрика выдернул из плеча.

— Ваше преподобие! — завопил, оказавшись без щита, Патрик в полном возмущении. — Дядя! Это против правил, это нечестно!

— Честно — когда ты жив, — парировал Брихин, отпуская родственнику последний удар, такой, что мальчишка не устоял на ногах. — В драке насмерть нет правил, племянник…

Он возвышался над Патриком, опираясь на тренировочный меч, и грудь его вздувалась и опадала, точно кузнечные мехи, а взгляд со странным выражением покоился на племяннике.

— Когда мне было несколько меньше, чем вам, — заговорил Джон Брихин, — я заработал от вашего деда этот вот удар… латной рукавицей… — он указал рукою в перчатке на скулу, по которой тянулся белый след старого шрама. — За то, да будет вам известно, что дал побить себя на палках двоим старшим братьям. Лорд-адмирал был в бешенстве и орал, что, уж конечно, семя его ослабло, когда он зачал меня — где это видано, чтобы Хепберн, будучи жив, дал себя побить кому бы то ни было, пусть даже брату… и, видит Бог, я запомнил этот урок! И больше ни один из братьев не мог коснуться меня и кончиком меча, чего бы мне это ни стоило!

— А мой отец… — начал было Патрик, но дядя Джон перебил его все тем же спокойным холодным тоном:

— Ваш отец встал тогда между мной и графом Босуэллом, что было весьма рискованно, даже для первенца… поэтому я остался жив. Поэтому я здесь. Поэтому вы каждый божий день будете вставать в позицию против меня до тех пор, пока не начнете валиться от усталости… и перестаньте, ради Христа, драться с этим тщедушным Хеем. Выбирайте себе противников на два-три года старше. Только это и имеет смысл. А завтра, пожалуй, я возьмусь за настоящий бастард — это все игрушки для малых детей, не для мужчин…

Он отбросил деревянный меч прочь и, не глядя на племянника, пошел к себе в башню. Патрик, сидя на земле, смотрел ему вслед с самыми смешанными чувствами.

Но они не успели померяться силами на настоящих мечах, ибо на следующий день в Сент-Эндрюс прибыл Патрик Хепберн Бинстон, епископ Морэй. И триста его кинсменов в придачу.

20

— Ну что ж, начнем, пожалуй, — пробормотал Брихин как бы про себя, когда весть достигла замка. — Которое у нас число, граф?