Барин (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 36

Я сидел, молча курил сигару и смотрел на огонь в камине. Настасья допила вино одним нервным глотком и поставила пустой фужер на край стола.

— Пойду я, барин, — сказала она, поднимаясь. — Поздно уже. Не провожайте, мне тут близко, и зла по дороге нет, я знаю.

Она подхватила корзинку, шагнула к двери, остановилась на пороге и обернулась.

— Вы хороший человек, Александр Алексеевич. Не хотелось бы, чтоб вы по чёрной тропе на тёмную сторону пошли. Лучше бы вы этот камень не находили.

Она бросила на меня быстрый взгляд и вышла, прикрыв за собой дверь. Ни скрипа, ни шороха — будто её и не было.

Я сидел в кресле, докуривал сигару и смотрел, как огонь в камине обгладывает полено. Сегодняшний день породил очень много вопросов — а ответов взять и неоткуда. В ящике стола лежала древняя книга, написанная, когда мертвяки впервые ходили по земле. В кармане сюртука лежал камень, который усиливал мой дар, помогал управлять мертвяками и дважды спас мне жизнь… И от которого, по словам Настасьи, лучше избавиться. Камень, который достался мне от матери.

И будто бы все вокруг меня знали больше, чем говорили — один я, как неразумный слепой котёнок тыкался по углам в поиске ответа — и не находил. Просто замечательно!

Выругавшись, я бросил недокуренную сигару в камин, допил вино и отправился спать.

Утро вечера мудренее? Не факт. А вот вымотался я за сегодня капитально — и морально, и физически. Так что подумаю обо всём этом завтра.

Если время на размышления будет.

Глава 17

Проснулся я от крика петуха, который устроился прямо под окном и орал так, будто от его воплей зависела судьба мироздания. Разлепив глаза, я уставился в потолок и некоторое время лежал, прислушиваясь к ощущениям.

А ощущения были паршивые. В висках тупо ныло — то ли от сладкого крымского, то ли от вчерашних разговоров, да ещё перед глазами стояло лицо Ерофеича, — каменное, незнакомое, с этим его «хоть секите, барин». Эх. Много бы я сейчас отдал за возможность перевернуться на другой бок, натянуть одеяло на голову и проспать до обеда. А лучше и вовсе до ужина.

Но увы, дела сами себя не сделают, и дел этих было в избытке. Новые беженцы, которым нужно определить место, оборона, которая выстроена хорошо, если наполовину, орда, которая всё ближе с каждым днём и неизвестно откуда явится… А ещё и бочки с дёгтем и смолой имеются, из которых предстоит сварить что-нибудь полезное…

Эх, петербургская вольница — балы, карты, утренний кофий с булочками… Как же ты далека! Впрочем, от кофию я бы и сейчас не отказался.

Я сел на кровати, потёр лицо ладонями, натянул штаны с сапогами и вышел во двор. Парочка вёдер ледяной воды из колодца быстро привели меня в чувство. Хорошо! Вот теперь жить можно. Сейчас бы ещё позавтракать — и буду готов к любым подвигам.

Обтёршись рубахой, я вернулся в дом, поднялся по лестнице — и замер.

У двери в кабинет стояла девка. Молодая, круглолицая, в чистом переднике, с аккуратно заплетённой косой. В руках она держала поднос, на котором шкворчала яичница с салом, лежала половина краюхи свежего хлеба и дымилась кружка чего-то горячего, тёмного, пахнущего почти как…

Кофе? Сердце моё дрогнуло.

Нет, не кофе. Цикорий, который ушлые лягушатники приспособили вместо кофия, когда англичане им блокаду устроили. Но на безрыбье, как говорится…

Кажется, я овладел не только некромантическим даром, но теперь и мысли материальными делать научился. Подумал о завтраке и кофии — и вот, пожалуйста. Научиться бы ещё таким же манером создавать порох и серу — и вообще никаких проблем в жизни не останется.

— Барин, вы где откушать изволите? — девка присела в подобии книксена, от которого поднос опасно накренился. — В спальне стол накрыть или в кабинете?

— В кабинете, — сказал я, посторонившись.

— Сей момент.

Девка юркнула мимо, расстелила на столе полотенце, расставила всё быстро и ловко — видно было, что не первый раз прислуживала. Выпрямившись, она сложила руки на переднике.

— Ещё чего изволите?

— Нет, пожалуй, — я сел за стол и подцепил вилкой яичницу. — А ты кто такая вообще и откуда взялась?

— Валуйковская я, барин. Глафирой звать, Глашей. — Она улыбнулась открыто, бойко. — Меня тётка Матрёна за вами приставила. Сказала, коли уж мы ваш дом заняли, так надо хотя бы барину пособить. А то непорядок — барин без прислуги, сам себе и кашу варит, и одёжу стирает. Так что если чего надобно, вы обращайтесь.

При этих словах она определённо стрельнула глазками. Или мне показалось? Впрочем, не имеет значения. Яичница была горячая, хлеб свежий и ароматный, а цикорий оказался вполне сносным, если не особо вспоминать вкус настоящего кофия.

— Понял, — сказал я, прожевав. — Нужно мне кое-что, Глафира, раз ты вызвалась. Вон в спальне у кровати одежда дорожная валяется — её бы в порядок привести.

— Справим, барин, не извольте беспокоиться, — Глафира снова присела. — Могу идти?

— Ступай.

Девка выпорхнула из кабинета, а я остался наедине с яичницей, цикорием и первым за много дней ощущением, что утро — не такая уж плохая часть суток.

Покончив с завтраком, я прицепил саблю, привычно сунул в карман терцероль и вышел из дома повеселевший, сытый и готовый к тому, что этот день подкинет.

Деревня работала. Это было видно и слышно даже в этот ранний час — по стуку топоров, по голосам, по тому деловитому гулу, который бывает там, где люди заняты делом, а не отлынивают. Несколько мужиков — из валуйковских, судя по незнакомым лицам — ладили сруб на месте заброшенной избы. Видать, и впрямь решили обосноваться, а не просто переждать лихие времена.

Частокол выглядел уже как нечто, претендующее на звание оборонительного сооружения. Худшие участки полностью заменены свежим лесом, в нужных местах пропилены бойницы, на угловых вышечках маячили дозорные. Ров тянулся дугой по всей открытой стороне, и вал за ним был утрамбован и утыкан заострёнными кольями.

Неплохо. Совсем неплохо, если учесть, что ещё месяц назад здесь стояла гнилая ограда, через которую любой мертвяк мог пролезть, не нагибаясь.

Вопрос в другом. Знать бы, откуда придёт орда. Ров вокруг всей деревни не вырыть — там, где лес подступает вплотную к частоколу, копать негде, сплошные корни. Да и рук не хватит.

Я остановился, оглядел лесную сторону и прикинул. А ведь можно проще. Не копать, а валить. Просто рубить деревья и оставлять как есть, навалом, крест-накрест, и чем гуще, тем лучше. Через бурелом в три слоя ни один мертвяк не пролезет. Хорошая идея, жаль, не сразу в голову пришла. Ну, ничего. Дерево повалить, не чистить его и не таскать — тут и мертвяки-лесорубы справятся за пару ночей. Жаль только, что их рубить вдоль забора не отправишь. Надо всё же хоть какие-то приличия соблюдать, если не хочу дымом в небо отправиться.

Так, ладно. С противоположной стороны у нас озерцо, а мертвяки воду не любят и плавать не умеют. В Валуйках, по рассказам Петри, орда зашла со стороны господского дома, откуда не ждали. Но тут за барским домом — болото, и любой мертвяк в нём завязнет по пояс, прежде чем до частокола доберётся. Так что, выходит, прикрыть нужно только лесную сторону — и считай, полдела сделано.

Это обнадёживало.

По дороге я завернул в кузницу. Дверь была распахнута, изнутри валил жар. Я шагнул через порог и остановился.

Кузьма стоял спиной ко мне, склонившись над верстаком, и что-то сосредоточенно прилаживал, бормоча себе под нос. На верстаке возвышалась конструкция, при виде которой я озадаченно наклонил голову.

Штуковина напоминала вязанку поджиг, стянутых вместе железными хомутами, — шесть стволов в ряд на общей деревянной колодке, с какими-то канавками по бокам и торчащим снизу штырём. Рядом лежали обрезки фитиля и россыпь мелких медных гвоздиков.

Я откашлялся.

Кузьма подпрыгнул, крутанулся на месте, едва не уронил молоток и уставился на меня, хлопая глазами. Потом поправил очки на носу привычным жестом и выпрямился.