О Богах и золоте (ЛП) - Белл Дженьюари - Страница 9

— Эта о драконах, — говорит он мне.

— Я думала, тебе сюда нельзя, — говорю я со смехом.

— Я думал, ты захочешь впустить меня, если подумаешь, что нельзя, — говорит ребенок, и я с удивлением смотрю на него, даже когда он прижимается ко мне.

— Ты еще та штучка, — говорю я ему, качая головой.

— Я не ошибся, — настаивает он, и в этом мы согласны.

Книга в кожаном переплете кажется древней, вероятно, примерно такой же молодой, как Хракан, и шрифт трудно разобрать. Слишком много завитушек и украшений, и это похоже не столько на книгу рассказов, сколько на учебник о видах драконов, которые когда-то бродили по Хеске.

Я переворачиваю страницу, и Таррон издает радостный звук.

— Эта моя любимая.

— Людоед? — спрашиваю я, обводя слова на странице.

— Ага. — Глаза Таррона широко раскрыты, когда он смотрит на дракона, нарисованного на плотной бумаге, золотые крылья замерли в готовности взлететь со страницы.

— Вот вы где. Боже мой, я обыскалась вас повсюду. — Молодо выглядящая женщина прислоняется к книжному шкафу, ухмыляясь нам.

— Мама. — Таррон спрыгивает с моих коленей и бежит в объятия женщины.

— Простите, — говорю я, закрывая книгу и вставая. — Я думала, Шае сказала бы вам, что он со мной. Я Кири.

— Леони, — говорит женщина, ухмыляясь мне. — И она сказала, но мы не знали, где вы двое в итоге оказались. Мы рады, что ты здесь. Я сейчас заберу его домой. — Она ерошит волосы Таррона. — Кто-то убежал, не закончив свои дела сегодня утром.

Таррон начинает щебетать ей, рассказывая обо мне и Грибке, и они вдвоем исчезают за дверью библиотеки, оставляя меня наедине с дымным запахом и слишком большим количеством книг.

Слишком много книг и слишком много мыслей.

И у меня даже не было возможности, чтобы Таррон показал мне сокровищницу Хракана.

Очень жаль, учитывая, что я очень хотела украсть оттуда столько, сколько смогу.

Боль в груди, кажется, усиливается теперь, когда я одна.

Что сказал тот мужчина в конюшне? Хэм?

Что узы суженых беспокоят меня.

— Блядь. — Я произношу каждую согласную, позволяя слову восхитительно скатиться с языка.

Конечно, «узы суженых» беспокоят меня. Я никогда их не хотела, никогда не просила, и вот я здесь, даже не принадлежа себе, больно тоскуя по мужчине, который отнял у меня жизнь одним ударом кинжала.

Я зажмуриваюсь, словно могу вычеркнуть ярость, бушующую во мне. Будто если я буду крепко держать глаза закрытыми, из них не прольется больше слез, словно я могу спрятать свои бурные чувства даже от самой себя.

— Нет, — произношу я вслух, мой голос звучит громко в тишине библиотеки. Мои глаза распахиваются, и я встаю так быстро, что книга падает на пол. — Я не буду грустить, когда могу украсть блестящее дерьмо у этого ублюдка.

Я поднимаю книгу с места, где она упала, только потому, что это любимая книга Таррона, и осторожно кладу ее на стол рядом с креслом.

Если бы я знала, какая книга любимая у Хракана, я бы швырнула ее в гребаный огонь.

Раздается резкий смех, и мне требуется секунда, чтобы понять, что это мой.

— Ладно. — Хрустнув костяшками пальцев, я выхожу из библиотеки, полная решимости найти его дурацкое хранилище сокровищ и украсть оттуда все, что захочу.

Немного легкого взлома со проникновением всегда поднимает мне настроение, в конце концов.

Пот и грязь смешиваются на тыльной стороне моих рук и предплечьях. Я брожу по покрытым пылью коридорам уже, кажется, несколько часов, и ни одного сверкающего сокровища в поле зрения.

Только гребаная паутина и грязь.

— Тьфу, — стону я, морщась, когда вытаскиваю особенно липкую паутину из волос. — Отлично. Просто отлично.

Низкий, скрежещущий звук эхом разносится по каменному коридору.

Я замираю, холодок бежит по спине.

— Такая циничная, — говорит глубокий голос, достаточно близко, чтобы разобрать идеально, и достаточно далеко, чтобы я понятия не имела, откуда он исходит.

Волосы на затылке встают дыбом, и я вздрагиваю.

Я кручу головой, пригибаясь, пытаясь найти источник голоса. Позади меня ничего, впереди ничего, и быстрый взгляд вверх показывает только паутину на стропилах.

— Прекрасно, теперь у меня галлюцинации, — бормочу я. Полагаю, на сегодня хватит исследований. — Проснуться в новом для меня теле, заколотая мудаком, которого я, как думала… — Я давлюсь словом любила, разворачиваюсь и так сильно топаю по коридору, что пыль клубится вокруг моих ног.

— А теперь, в довершение этого дерьмового шоу, у меня галлюцинации, — наконец говорю я.

— Не галлюцинации, — говорит голос, невероятно глубокий, юмор придает слогам легкость. — Просто впервые можешь слышать, Золотой Язык.

— Для тебя серебряный язык, о мудрое порождение моего воображения.

Потому что разговаривать со своими слуховыми галлюцинациями — это умно. Заставляет их дважды подумать, прежде чем тебя беспокоить. Все это знают.

— Я не только грязная, но и теряю свой гребаный рассудок.

— Нет. Ты только что обрела его, Кири из чаши правды. И я только что нашел тебя.

Я останавливаюсь, мое сердце колотится, трусость борется с апатией. Мне плевать на все, и поиски сокровищ были просто отвлечением от того факта, что я полностью потеряна, без якоря и совершенно не знаю, куда двигаться дальше.

Я прислоняюсь к холодной каменной стене и делаю глубокий судорожный вдох, затем сползаю на грязный пол. Моя туника цепляется за шершавую поверхность, и боль скользит там, где камень царапает мою кожу.

Может, я просто немного прилягу.

Ничего не имеет значения, в любом случае.

Я подтягиваю колени к груди, обхватывая их руками. Сон звучит как хороший способ скоротать время, как и любой другой.

Глава 7

ХРАКАН

— То, что грядет, нельзя предотвратить, — говорит мне друид, едва слушая, разбрасывая семена птицам. Енот умывается на ближайшем дереве, и я бросаю на него взгляд, полный отвращения, когда он наблюдает за нами.

Наблюдает за мной, если быть точнее, как я прошу помощи у последователей Дирды.

— Это может быть непредотвратимо, но это не значит, что мы не можем быть готовы. Мы в этом вместе. Нас, немногих, кто остался, против силы хаоса.

Друид сочувственно цокает языком, и волна внезапной печали накрывает меня, почти перехватывая дыхание.

Моя рука рефлекторно ложится на эфес меча, словно я почувствовал угрозу в черном облаке депрессии, тянущем мое сознание.

— Дирда и ее последователи не стремятся нарушать приливы и отливы судьбы. — Он широко разводит руками, на его лице сочувственное выражение, которое действует мне на нервы. — Мы верим, что всему свое время, что зима необходима, чтобы пришло тепло весны.

— Это самое гребаное глупое оправдание бездействия, которое я когда-либо слышал. — Это вырывается резким хрипом, и друид слегка бледнеет, когда я делаю шаг к нему. — Дирда — богиня этих земель, а не ты, — удается ему, голос дрожит.

Новая волна густой печали накрывает меня, и я моргаю от внезапного жжения слез в глазах.

Какого хрена происходит?

Я провожу рукой по волосам, раздраженный депрессией, которая опускается на меня, как камень.

Депрессия для меня ненормальна, не в таком виде. К цинизму я привык, отвращение к миру — обычное дело, но эта тьма, давящая на мое сознание?

Это новое, настолько ошеломляюще новое и сильное, что мне требуется время, чтобы распутать это чувство и понять, откуда оно исходит.

Бесполезный друид Дирды моргает на меня, когда я ругаюсь под нос.

— Как бы я ни хотел, чтобы все было иначе…

— Заткнись на хер, — говорю я ему, и, к его чести, он слушается, отступая назад.

Это вообще-то не моя печаль.

Это моя связь с Кири через узы суженых.

Быть привязанным к ней все еще настолько ново, что я не сразу понял, что это такое. Это темное, зловещее облако депрессии — ее, такое густое, что оно грозит поставить меня на колени, вызывая у меня тошноту.