Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ) - Тарасов Ник - Страница 120

Я замер, глядя на экран. В другой своей жизни я нанимал людей сотнями. Я искал «эффективность», «стрессоустойчивость» и главное «лояльность». Но здесь правила игры поменялись. Мне нужен был не просто исполнитель. Мне нужен был союзник.

Я медленно вписал последние два слова: «…честность обязательна».

Это был фильтр. Девяносто процентов соискателей прочитают это как пустой звук, как блажь очередного «хозяина». Но тот самый, мой человек, должен был почувствовать в этой фразе либо вызов, либо спасение. Я нажал кнопку «Опубликовать», чувствуя, как ворочается азарт игрока. Ставка сделана.

За следующие три дня мой смартфон превратился в раскаленный кирпич. Я просеивал звонки, как старатель на прииске, отбрасывая пустую породу.

Первые двое отсеялись на этапе визуального контакта прямо у ворот гаража. Даже без интерфейса, посмотрев на помятые лица, характерный душок «вчерашнего праздника» и бегающие глаза вывод напрашивался сам. Третий был типичным середнячком: вроде и гайки крутить умеет, но в ауре – мутная серая жижа лени и равнодушия. Ему было всё равно, что чинить и как. Четвертый и пятый оказались «сказочниками» – гонору на миллион, а при взгляде на подъемник Nordberg в их глазах читалось лишь непонимание. Шестой пришел с таким завышенным самомнением, что его оранжевое высокомерие едва не вышибло мне дверь.

И вот, на четвертый день, на пороге появился он.

Анатолий Кравцов. Тридцать четыре года. Мужчина среднего роста, в чистой, хоть и выцветшей спецовке. В руках чемоданчик с личным инструментом. Я специально назначил встречу прямо в боксе. В офисах или кафе люди врут, а в гараже железо не дает притворяться. Профессионала видно по тому, как он входит в рабочее пространство.

Мужик не смотрел на меня. Он не разглядывал свежевыкрашенные стены. Его взгляд впился в подъемник. Он подошел к нему, присел на корточки, оценивая чистоту штока, а потом легонько качнул лапу Nordberg‑а.

– Живой, – глухо произнес он, не оборачиваясь. – Кто уплотнители менял? Родные‑то на этих моделях за год в лохмотья превращаются.

– Я менял, – ответил я, прислонившись к верстаку. – И масло залил нормальное, а не ту отработку, что как обычно льют.

Анатолий наконец повернулся ко мне и коротко кивнул. В этом жесте было больше смысла, чем в десятиминутной самопрезентации. Профессиональное уважение – штука тонкая, оно либо есть, либо нет.

Я протянул руку для приветствия. Когда наши ладони соприкоснулись, интерфейс сорвало с предохранителя. Меня накрыло вязким облаком цвета мокрой темной глины. Обида. Густая, застарелая и несправедливая. Она обволакивала Анатолия, как тяжелое пальто в ливень. Но прямо сквозь этот сумрак пробивались колючие и ярко‑желтые искры. Гордость. Настоящая гордость мастера, который знает цену своим рукам и не позволяет их пачкать чем‑то, кроме мазута.

Однако под этим сложным коктейлем я отчетливо разглядел ледяную иглу. Тонкую и острую, вибрирующую от каждого вздоха. Страх.

Я присмотрелся к нему внимательнее. Через информацию, считанную через контакт, проскочило повышенное чувство ответственности. А уже через несколько минут непринужденного разговора, выяснилось, что у Анатолия двое детей и жена, работающая в «Пятёрочке». А еще пачка квитанций с красными печатями просрочки. Ипотека. Интерфейс показывал страх человека, который стоит на краю финансовой пропасти, но всё равно отказывается прыгать в грязь.

– Уволился из «Драйв‑Сервиса», – выдал он, глядя прямо мне в глаза. – По собственному.

Анатолий криво усмехнулся, и на моем языке появился привкус сухой полыни.

– Там же как – либо по собственному, либо по статье за «несоответствие корпоративной этике», – он выделил последние слова едким сарказмом, присев на край ямы.

– Мне там мастер‑приемщик каждое утро список спускал, Генадий. План по «допам», – Анатолий глубоко вздохнул. – Приезжает мужик на «Октавии», просит масло сменить. А мне велят вписать ему замену тормозных дисков и колодок в круг. Мол, износ критический. А там еще ходить и ходить. Другому – турбину «под замену», хотя там просто патрубок сопливит. На пятерку диагностики его разведи, на сотку ремонта подпиши.

Он замолчал, глядя в пустоту бокса. Интерфейс полыхнул багровым – ярость мастера, которому заставляли ломать, а не чинить.

– Я полгода терпел. Жрать‑то хочется, дома двое мелких, – он сжал кулаки, и я увидел, как на его предплечьях вздулись вены. – А неделю назад бабулька приехала. На «Логане» стареньком, еще из первых серий. Ухоженная машинка, видно, что берегла. Одна она, мужик её помер год назад, как сказала. Мастер велит: пиши рейку под замену. Пятьдесят тысяч с работой. А там рейка – девственная! Прокладка копеечная подтекала, делов на десять минут с перекуром.

Анатолий поднял на меня глаза, и в них плескалась та самая темная глина обиды.

– Я посмотрел на неё… на руки эти её трясущиеся, когда она кошелек открывала… И сказал правду. Прямо при мастере. Сказал: «Бабуль, иди кофе попей, сейчас затянем и катайся дальше».

Он замолчал. В гараже воцарилась тишина.

– На следующий день меня вызвал Семён, – тихо добавил Толя.

При этом имени в моем затылке заныло. Шестерка Дроздова. Исполнительный и тупой инструмент провинциального царька.

– Семён сказал, что я слишком честный для их бизнеса, – Толя горько хмыкнул. – И добавил: «Можешь работать честно, Толян, но только за пределами Серпухова. В этом городе автосервисы – наши. А если увижу тебя у конкурентов – пеняй на себя».

Я слушал его, и мой внутренний Макс уже вписывал Толю Кравцова в штатное расписание моей маленькой армии. Это был идеальный солдат. Раненый и прижатый к стене, но не сдавшийся.

– Здесь всё будет по‑другому, Толя, – я сделал шаг к нему, сокращая дистанцию до доверительной. – План простой: что нужно менять – меняем. Что не нужно – не трогаем. Если клиенту нужен наконечник за тысячу рублей – мы ставим наконечник за тысячу. Если машина в порядке – берем две тысячи за честную диагностику, выдаем акт и говорим: «Приезжай через полгода».

Толя смотрел на меня, и в его интерфейсе светло‑голубое недоверие медленно, как лед весной, начинало подтаивать.

– Условия такие: шестьдесят тысяч – фикс, на руки, без задержек. Плюс десять процентов от выручки за ремонт. Запчасти по закупке плюс за логистику. График обсудим.

Анатолий сглотнул. Я видел, как его кадык дернулся. Недоверие в интерфейсе стало почти прозрачным, но страх никуда не ушел.

– Так не бывает, мужик, – прошептал он. – В чем подвох? Бесплатный сыр только в старой крысоловке бывает.

Я посмотрел на него без улыбки, позволяя своему взгляду стать жестким, как инструментальная сталь.

– Подвох в том, что Семён узнает. И он придет сюда. Сначала поговорить, потом – действовать. Это будет война, Толя. И ты в ней будешь на передовой. Ты это понимаешь не хуже меня.

Он замер. Желваки на его лице заходили ходуном. В интерфейсе ледяная игла страха внезапно стала толстой и массивной, угрожая раздавить всё остальное. Но в ту же секунду рядом с ней полыхнула оранжевая искра. Не просто гордость – а злая и упрямая решимость человека, которому надоело бегать.

– Он когда я уходил… Семён этот… обещал, что я нигде в городе не устроюсь, – Толя посмотрел на свои натруженные ладони. – Обещал, что по миру пойду.

Он поднял на меня взгляд, в котором страх мешался с безумной надеждой.

– А знаешь что? Плевать. Я очень надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, Геннадий. Потому что если мы прогорим, мне конец.

– Мы не прогорим, – отрезал я и протянул ему руку.

Рукопожатие вышло крепким, до хруста в суставах. В момент контакта я почувствовал мощную волну. Облегчение. Оно накрыло Толю, как теплый ливень после бесконечной засухи. Его интерфейс окрасился в спокойные, сапфировые тона. Человек снова был нужен. Его талант и умение слушать мотор и чувствовать металл снова имели значение. Это стоило больше любых денег.