Нерушимые узы (ЛП) - Бри Джей - Страница 22

Мои Узы хотят выследить Афину и сожрать её живьём за то, что она причиняет эту боль.

Мои Узы, возможно, просто не примут «нет» в качестве ответа.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Атлас

План прост.

Мы возвращаемся в дом моих родителей и переворачиваем там всё вверх дном, пока не найдём что‑то, что подтвердит теорию Нокса о том, что у Афины есть Узы бога.

Сама мысль о том, чтобы снова переступить порог этого дома, вызывает у меня рвотный позыв, но я изо всех сил стараюсь не выдать своих чувств. Понимаю, что преуспел, когда никто ни о чём меня не спрашивает — даже моя Привязанная.

Если бы речь шла о чём‑то другом, я, может, даже немного обиделся бы, что она не заметила, как я теряю самообладание. Но на кону слишком многое, чтобы устраивать мелкие ссоры в нашей Группе Привязанных из‑за моего эго. Слишком много опасностей, с которыми мы столкнулись, исходят от моей собственной родни, и сама мысль о том, что кто‑то из нас встретится с Афиной, уже вызывает у меня тошноту.

Я не провёл с этой женщиной много времени, но знаю о ней достаточно. Моя мать её не любила — не любила ту власть, которой она обладает, — и делала всё возможное, чтобы держать меня подальше от неё. Тех немногих визитов к отцу хватило, чтобы понять — особенно сейчас, оглядываясь назад, — что никто из Бэссинджеров не является хорошим человеком. Они не просто испорченные человеческие существа, а эгоистичные, корыстные Одарённые, наслаждающиеся властью, которую дают Дары высшего уровня, и богатством, о котором обычные люди могут только мечтать.

В детстве я тоже был избалованным мелким гадёнышем — и я обязан своей Привязанной тем, что не превратился в одного из этих мерзавцев. В тот момент, когда я включил то видео на компьютере матери и увидел Оли, прикованную к пыточному столу Сайласом чёртовым Дэвисом, траектория моей жизни полностью изменилась. Один взгляд на неё — и я стал другим человеком. Один взгляд — и я понял, что сделаю всё возможное, чтобы защитить её и дать ей ту жизнь, которую она заслуживает: жизнь, в которой она больше никогда не испытает подобной боли — и уж точно не от рук моей семьи.

Грехи Бэссинджеров многочисленны, и я надеюсь, что моей преданности Привязанной хватит, чтобы хоть немного искупить эту дурную карму.

Норт и Грифон договариваются, чтобы мы выехали ранним утром. Все расходятся, чтобы отдохнуть и собрать вещи перед отъездом. По привычке я следую за своей Привязанной в её комнату.

У меня всегда наготове походная сумка — как у Грифона и Дрейвенов, — и я приятно удивлён, обнаружив такую же уже стоящей в шкафу Оли. Мы не планируем оставаться где‑либо на ночь, но быть готовым никогда не помешает.

Она сразу идёт в ванную чистить зубы, и, пока я полощу рот, она наконец говорит:

— Мы можем поговорить об этом, если хочешь, но можем и не делать ничего. Ты не обязан давать мне объяснения только потому, что я твоя Привязанная.

Моё сердце набухает в груди, и я не спеша вытираю лицо, чтобы не выставить себя дураком. Конечно, она заметила — и конечно, она осторожно обошла мои чувства. Если кто и понимает, что такое травма, так это Олеандр Фэллоуз.

— Я не хочу, чтобы кто‑то из них к тебе прикасался. Мне ненавистна мысль о том, что ты войдёшь в тот дом. С одним из этих моментов я могу что‑то сделать, а со вторым — придётся смириться, — говорю я монотонным голосом, но Оли просто кивает в ответ.

— Я тоже этого не хотела. Честно говоря, мне гораздо интереснее найти ещё один лагерь и сжечь его дотла. Но, думаю, это не считается борьбой с Сопротивлением, если мы делаем только то, что хотим. Я это понимаю, но от этого не становится легче.

Я запускаю руки в её волосы, запрокидываю её голову назад и наслаждаюсь тем, как её рот тут же приоткрывается — готовый к тому, что бы я ни захотел ей дать. Под её глазами тёмные тени — результат ночи, когда она успокаивала Узы богов. И как бы я ни шутил с ней сегодня днём, я не стану выдвигать никаких требований к своей Привязанной сегодня ночью.

Я лучше проведу её в объятиях, слушая ровный стук её сердца, зная, что всё, что я делаю, всё, чем я жертвую и с чем вынужден сталкиваться — даже когда совсем не хочу этого, — всё это ради того, чтобы это сердце продолжало биться. Этого должно быть достаточно.

***

Когда наши ноги ступают на улицу перед особняком, в котором я провёл первые девятнадцать лет своей жизни, тело наполняет чувство ужаса.

Пять этажей, шестнадцать спален, столько ванных комнат, что в них можно утопить целую футбольную команду, три кухни, целый конференц‑зал, в котором прозвучало слишком много ужасов о Сопротивлении, и автомобили с мотоциклами на сотни миллионов долларов, припаркованные в подземном гараже. Классический дизайн, безупречное состояние — предмет зависти всей улицы. На фасаде висит табличка с фамилией моей семьи: она сияет и блестит — кто‑то из десятков наших слуг только что отполировал её средством для латуни. Всё в этом доме кричит о привилегиях и таком богатстве, которое никогда не иссякнет. Ужас превращается в лёд у меня внутри.

Я никогда не хотел сюда возвращаться.

В мои планы никогда не входило снова увидеть это место, и я до сих пор оцепенел от того факта, что меня вынудили приехать сюда. Тот момент, когда я ушёл, чтобы найти Оли и увезти её в другую страну — подальше от всего, что творили мои родители, — был одним из лучших в моей жизни. Я освободился от своего имени и ожиданий, которые на меня возлагались. Я ясно обозначил свою позицию, хотя мать делала всё возможное, чтобы скрыть это от отца и других элитных членов Сопротивления.

Сейчас, глядя на дверь, мне хочется блевануть.

Всего несколько дней назад мы похоронили Группу Привязанных моих родителей, и у меня до сих пор не было времени переварить все чувства, которые это во мне вызывает. Это чертовски запутанно, и я испытываю стыд из‑за всего этого. Скорбь по матери — женщине, которая родила и вырастила меня, — даётся не так легко, как должна была бы, потому что я также прекрасно понимаю: эта женщина была монстром. Не для меня, конечно, и во многом она спасла мою Привязанную… Без сомнения, именно благодаря ей Оли сегодня жива — но это не были поступки добродетели. Она делала это ради собственных целей. Из корыстных побуждений, о которых я больше не хочу думать.

Я до сих пор не сказал сестре, что они мертвы.

Не знаю, сообщил ли ей об этом Норт или кто‑то ещё, хотя втайне надеюсь, что не Нокс спустился в камеры, чтобы рассказать об этом Аурелии.

Мои чувства к ней так же запутаны, как и моя скорбь.

«Ты в порядке?» — посылает мне Оли через нашу мысленную связь, беря меня за руку.

Она смотрит на здание вместе со мной, на её лице — лёгкое выражение отвращения, от которого мне хочется поцеловать её до беспамятства.

— Он даже больше особняка Дрейвенов, а я не думала, что такое возможно. Как, чёрт возьми, люди получают такие деньги?

— Злыми и гнусными делами, — усмехаюсь я едва слышно, но звук выходит скорее надломленным, чем радостным.

Гейб хлопает меня по плечу, пытаясь разрядить обстановку:

— Именно так я и представлял его. Пообещай, что где‑то здесь есть золотой унитаз. Давайте сыграем: кто найдёт его первым?

Оли фыркает:

— Я не отойду от тебя ни на шаг внутри. И это не имеет ничего общего с защитой. Просто я ни за что не смогу найти дорогу обратно, и мы все это знаем. Моё чувство направления в таких домах просто катастрофично. Но я отказываюсь брать на себя вину — никому не нужен дом такого чёртового размера!

Я поднимаю наши сплетённые руки к губам и целую её ладонь — благодарен, что её дерзость и язвительность сейчас в полной силе и отвлекают меня. Она всегда слишком хорошо замечала боль и мучения других. Этому она научилась на собственном опыте. Ненавижу, что у неё есть эта способность, но сейчас я ей благодарен.

Тёмное облако стелется у наших ног, а затем медленно материализуется, пока Август не встаёт между ног Оли, трётся головой о её бедро и смотрит на неё странно текучими глазами. Без единого звука ясно: он молча просит ласки, и моя Привязанная без колебаний осыпает его любовью.