Эхо Мертвого озера - Кейн Рэйчел - Страница 50

– Я узнала от приятеля Сэма из ФБР: они получили судебный ордер на доступ к твоим «облачным» аккаунтам.

Наверное, сын уже знает, чем это грозит, потому что сгибается, прижав руки к груди, словно ему физически больно.

– Они нашли твои папки с файлами про Мэлвина Ройяла. Вот как я узнала о форуме. – И, немного выждав, добавляю: – И еще нашли папку с информацией про стволы.

Коннор смотрит на меня снизу вверх, в его покрасневших глазах слезы.

– Я понимаю, как это выглядит со стороны, но я не имею никакого отношения к стрельбе, мам. Клянусь.

– Но тогда зачем все это, Коннор? Откуда вдруг такой интерес к пистолетам?

Раньше я никогда не замечала, чтобы Коннор интересовался оружием – наоборот, старался избегать его, особенно после того, как школьные занятия по стрельбе вызвали у него ПТСР. Конечно, я и раньше водила его в тир – это одно из моих требований, потому что у нас дома есть оружие и дети должны уметь им пользоваться и знать правила. Кажется, за последние месяцы сын стал проявлять больший интерес к тиру, но мы всегда ходили туда всей семьей, так что в этом нет ничего особенного.

Уставившись на ножку кровати и прикусив нижнюю губу, Коннор наконец отвечает:

– Потому что тебе они нравятся. Вот я и подумал: если я тоже полюблю их, у нас с тобой появится что-то общее.

От этих слов у меня внутри что-то ломается. Как же далеко все зашло, если сын пытался полюбить стволы, только чтобы иметь со мной хоть что-то общее… Ведь именно оружие в свое время вызвало у Коннора психологическую травму.

Когда же все пошло не так? Как получилось, что мы с сыном стали чужими?

– Мальчик мой… – Я тут же протягиваю руки и обнимаю его. Он прижимается ко мне, и я понимаю, как давно мы не сидели вот так, в обнимку. – Прости меня.

Коннор расслабляется, и я вспоминаю его малышом, которого баюкала у себя на коленях. Теперь он такой большой и нескладный из-за подростковых скачков роста, но его голова еще привычно прижимается к моему плечу. Я чувствую запах его волос и целую сына в затылок.

Я так люблю его, что иногда даже страшно. Я просто сломаюсь, если с ним что-то случится. Если что-то случится с кем-нибудь из детей. Не знаю, смогу ли жить без них.

Вот почему я цепляюсь за них изо всех сил. Мне необходимо, чтобы мои дети жили. Иначе меня поглотит тьма, из которой уже не выбраться.

– Я люблю тебя, Коннор. И, надеюсь, ты это знаешь.

– Я тоже люблю тебя, мама, – приглушенно отвечает сын из моих объятий.

– Мы вместе, и мы прорвемся. Обещаю. Все будет хорошо.

Сын кивает.

Надеюсь, я сдержу обещание.

24

Сэм

Криминалисты работают в доме почти до ночи. Когда они заканчивают, я практически без сил. Еду домой к Кец и Хави, у которых оставил Ланни. Подъехав, вижу, что на крыльце горит свет, а на диване меня ждут подушка и одеяло. Я так устал, что едва успеваю скинуть ботинки, прежде чем провалиться в сон.

Наутро просыпаюсь от ужасного грохота каких-то кастрюль и сковородок. Сажусь на кровати, прищурившись, смотрю в ту сторону и вижу, как посреди кухни Ланни в фартуке гудит блендером. Совершенно ясно: она шумит нарочно.

Ланни замечает мой взгляд и смотрит исподлобья, словно бросая вызов: ждет, что я выскажусь по поводу шума. Значит, до сих пор злится из-за того, что пришлось раньше времени уехать из Рейна, и хочет поругаться, но сейчас еще слишком рано. Я встаю, потягиваюсь и шаркаю на кухню – налить кофе. По пути выглядываю в окно и замечаю, что машин Хави и Кец нет.

– Они уже уехали. У Кец сегодня с утра сканирование плода, если помнишь.

Я киваю и обжигаюсь кофе. Кец – полицейская, Хави – бывший морской пехотинец, и уж они-то умеют заваривать кофе, который поднимет настроение.

– У тебя все в порядке? – спрашиваю я Ланни.

Глупый вопрос, конечно, и она только кривится.

– Что там с нашим домом? – спрашивает вместо ответа. – Что случилось? Кец так ничего толком и не сказала, когда вернулась вчера вечером.

Гвен и я стараемся быть честными с детьми. Важно, чтобы они понимали, в каком мире мы живем и какие опасности нас ждут. Но это не так легко. Ланни уже почти взрослая, и я знаю: нельзя вечно держать ее взаперти. Однако все же ловлю себя на том, что сдерживаюсь и стараюсь тщательно подбирать слова:

– Все примерно так, как Кец сказала по телефону. Много крови, но больше ничего особенного. Понятно, что что-то произошло, но вот что именно – непонятно. Надеюсь, сегодня после исследований криминалисты узнают больше.

Ланни слушает, задумчиво кивая. Одновременно она вынимает из духовки форму с кексами и ставит выпекать вместо нее нечто с виду и по запаху похожее на банановый хлеб. Ланни всегда начинает готовить, когда ей нужно хорошенько подумать.

– Ну и какие у нас планы на сегодня?

– Сейчас приму душ и опять поеду туда, чтобы лучше оценить ущерб и начать уборку.

– Я тоже помогу.

Об этом и речи быть не может. Я точно знаю: Гвен не хотела бы, чтобы дочь приближалась к дому. Не сейчас. Это место преступления. Кроме того, там может быть опасно: мы до сих пор не знаем, что же произошло и кто за этим стоит.

– Тебе лучше остаться здесь.

Ланни поворачивается ко мне лицом, скрестив руки на груди. Она злится.

– Серьезно? И что мне делать? Зачем вообще здесь торчать? Знаешь, ты мог бы просто разрешить мне остаться в Рейне.

– Да, это несправедливо по отношению к тебе, – отвечаю я, признавая право Ланни на негодование. – Прости. Мне правда жаль.

Она ждала отпора, а не сочувствия, и ее злость немного стихает. Ланни смотрит уже не так хмуро.

– Ладно уж, – в конце концов ворчит она. – Но эти кексы для Кец и ее ребенка, а не для тебя.

К счастью, Ланни все-таки смягчается, снабдив меня в дорогу стаканчиком дымящегося кофе и пакетом с еще теплыми кексами. Я выруливаю с подъездной дорожки Хави и Кец, а когда сворачиваю в сторону города, то звоню Гвен.

Едва услышав ее голос, я чувствую спокойствие и уверенность, что все хорошо. Не будь я за рулем, закрыл бы глаза и представил, что Гвен рядом, что можно дотронуться до нее, взять ее руку в свою…

– Все нормально? – интересуется она.

– Да, за исключением того, что весь дом в крови, а наша дочь в ярости, все просто замечательно.

Гвен натужно смеется, но все-таки это смех.

Рассказываю ей то немногое, что узнал с тех пор, как приехал вчера поздно вечером, а она рассказывает о звонке Майка и разговоре с Коннором.

– Как ты? – спрашиваю я, как только она заканчивает.

– Честно? Ужасно. Похоже, из меня плохая мать.

Мне не нравится отчаяние в ее голосе.

– Ты замечательная мать.

– Я постоянно жду, когда все образуется, но этого так и не происходит. Я думала, что Мэлвин наконец остался в прошлом, но только обманывала себя. Мы никогда от него не избавимся. Этого он всегда и добивался, – с горечью говорит Гвен. – Так и остаться в нашей жизни.

– Нет, Мэлвин не победил, – возражаю я. – Конечно, нам еще многое предстоит. И мы делаем это каждый день. Ходим к психотерапевтам, обсуждаем, движемся вперед… Путь долгий, Гвен. С ним не справиться в одночасье.

Она вздыхает:

– Наверное, ты прав.

– Коннор открылся тебе. Это хорошо. Значит, он тебе доверяет. Все наладится, Гвен.

Мы разговариваем, пока я не подъезжаю к дому, и прощаемся. Я сворачиваю на гравийную подъездную дорожку и замечаю, что фургоны криминалистов и полицейские машины исчезли – остались только колеи в рыхлой земле у крыльца и развевающая на двери ярко-желтая лента, обозначающая место преступления.

Ныряю под нее и захожу в дом. В нос сразу резко ударяет густая вонь с приторным металлическим привкусом, от которого першит в горле. От нее никуда не деться, даже если дышать ртом. Я знаю по опыту, что дальше будет только хуже: днем воздух прогреется, и запах усилится.

Сейчас, утром, когда в окна льется яркий солнечный свет, кровь сильнее бросается в глаза, и от этого еще страшнее. Я стою посреди гостиной, пытаясь во всем разобраться, и не могу. Столько крови… Просто немыслимо. Она повсюду – почти на каждом квадратном сантиметре. Что это, если не угроза? Или обещание? Но чье? И почему именно в Стиллхаус-Лейке? Мы очень давно не живем здесь.