Мастер Соли и Костей (ЛП) - Лейк Кери - Страница 95

Мне нужен воздух.

Срочно.

Это место душит меня.

Сдавливает.

Тетя Мидж сжимает мою ладонь, и в груди вспыхивает новый приступ паники. Кажется, начинается паническая атака. После того случая с Эйдоном и Брэди они стали частыми: тяжесть в груди, комната идет кругом — верные признаки очередного эпизода.

К нам нетвердой походкой подходит Мак — несомненно, пьяный — и целует меня в лоб. Пока он заключает тетю Мидж в объятия, пахнущие виски, я кладу свою ладонь на её руку.

— Я выйду подышать.

— Хорошо, милая, — отвечает она, и её голос приглушен объятиями Мака.

Как она это выносит, не знаю. Я, наверное, начну задыхаться, если кто-то попытается меня обнять, так что это отличный повод свалить. Сейчас начнутся объятия. Время, когда соболезнования, воспоминания и сожаления изливаются из каждого рекой скорби.

Тяжело дыша, я выхожу из зала, иду по коридору через фойе и вылетаю за входную дверь похоронного бюро. Вцепившись в перила лестницы, я жадно глотаю воздух, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Дыши, Иса. Просто дыши.

Открыв глаза на длинном выдохе, я вижу перед собой знакомое лицо.

— Привет, Иса. — Мэр Бойд стоит, поставив ногу на ступеньку и положив руку на бедро. — Как ты?

— Я в порядке. Что вы здесь делаете?

— Я просто... э-э... увидел в газете, что Дженни не стало. Она была моей ученицей. Еще в те времена, когда я преподавал в школе. — пока он говорит, в моей голове прокручиваются те фотографии из маминого ежегодника. — Не видел её... десятилетиями.

— Она часто переезжала.

— Да. Я слышал.

Между нами повисает неловкая пауза, и я киваю большим пальцем себе за спину.

— Хотите... зайти внутрь? Служба закончилась. Сейчас просто прощаются.

— Нет-нет. Не хочу мешать. Мне просто любопытно. Откуда ты... Кем ты ей приходилась?

— Она была моей матерью.

— Твоей матерью? — в его голосе проскальзывают нотки удивления. Он прочищает горло и поправляет очки. — Интересно. Полагаю, она не рассказывала ничего хорошего о своем любимом учителе права? — его последовавший смех звучит глупо и нелепо, совершенно неуместно для момента.

— Хм. Мы не очень ладили, пока она была жива.

— Ах, как жаль. — он расправляет плечи и снова откашливается. — Слушай, может, мы могли бы...

— Здравствуй, Иса. — голос, прервавший его, глубокий и богатый, он приятно щекочет мне слух. Я поднимаю взгляд за спину Бойда, туда, где стоит Люциан. В идеально сшитом, строгом черном костюме он выглядит так, что на него больно смотреть, и мое тело инстинктивно откликается, несмотря на то, как скверно мы расстались. В петлице его пиджака — черная роза, что очень в его стиле. Даже на похоронах он выглядит чужим для этого города.

Бойд вытягивает шею, отшатывается на шаг и посмеивается, пытаясь сохранить равновесие.

— Ну, легок на помине...

Я хмурюсь, не припоминая, чтобы в нашем разговоре хоть раз упоминался Люциан.

Засунув одну руку в карман брюк, Люциан делает шаг ко мне, другой рукой он проводит по однодневной щетине, и мой взгляд невольно приковывает шрам на его челюсти. Сердце буквально ноет при виде него.

— Я, пожалуй... оставлю вас наедине. — Бойд спускается на тротуар, он весь какой-то дерганый, расправляет плечи, будто ему неуютно рядом с этой надвигающейся тьмой за его спиной. — Иса, еще увидимся.

Игнорируя его, я не свожу глаз с Люциана, пока он поднимается по лестнице.

— Что ты здесь делаешь?

— Я узнал о твоей матери. Хотел убедиться, что ты в порядке.

Скрестив руки на груди, я отвожу от него взгляд и замечаю его машину у обочины. Ту самую машину, в которой мы чуть не занялись сексом, когда я была готова поклясться, что Люциан Блэкторн — самый невероятный человек, которого я встречала.

— Я в порядке. Я так понимаю, розы были от тебя?

— Да. Ты хорошо выглядишь.

— Прошла всего неделя с нашей последней встречи.

— И я думал о тебе каждую минуту каждого дня с тех пор. Это чертовски сводит с ума — то, как ты засела в моей голове.

Я не стала говорить ему, что каждую ночь просыпаюсь в холодном поту, выкрикивая его имя. Что я представляю его руки на себе, его губы на моих, нехватку воздуха, стук сердца — весь тот хаос, что взрывается внутри меня при мысли о нем.

— Ага, ну. Жаль только, что я понятия не имею, кто ты такой на самом деле. — я разворачиваюсь, чтобы уйти, но он крепко хватает меня за руку. — Отпусти.

— Ты — единственный человек в мире, который действительно меня знает. — он резко дергает меня на себя, и я влетаю прямо в него. — Всё, что я тебе показывал — это и есть я.

— Я хочу в это верить. Поверь мне. Я хочу думать, что я та самая девчонка, которая взломала Дьявола Костяной Соли. Но я не думаю, что ты настолько глуп, Люциан. Не думаю, что ты настолько неосторожен, чтобы впустить какую-то местную девчонку в свой мир.

Он ничего не отвечает, лишь проводит пальцем по моему виску. Его прикосновение почти невыносимо — настолько сильно я по нему скучала.

— Я хочу, чтобы ты вернулась. Вернись ко мне.

Он берет мое лицо в ладони и целует меня в лоб, и я клянусь — мне требуются все силы, чтобы не обвить его руками и не потеряться в этих объятиях. Я так сильно этого хочу. Последние дни я чувствовала себя потерянной, неприкаянной. Я жаждала, чтобы кто-то дернул за ниточки и приземлил меня, удержал и не дал окончательно раствориться.

— Всё, что тебе нужно — просто попроси, и это будет исполнено, — говорит он.

— Мне нужно время. — последние дни я пыталась убедить себя, что Люциан убил Франко просто ради моей защиты, без других мотивов. Что он не дьявол, который пытает людей ради удовольствия. — И ответы.

— Справедливо. Я дам тебе время. Но то, что между нами... это неизбежно, Иса.

— Посмотрим. — я оглядываюсь на похоронное бюро, замечая движение в окне прощального зала. — Мне пора возвращаться.

— Я буду на связи. — взяв меня за подбородок, он прижимается своими губами к моим, и мой мозг так и подмывает меня вцепиться в него и не отпускать. Вместо этого я прерываю поцелуй и отстраняюсь. Если раньше у меня кружилась голова, то теперь я на полном аттракционе «Твистер».

Он спускается по лестнице — легкая, уверенная походка человека, который может явиться на похороны без тени сомнения и уйти так, будто украл последний глоток воздуха.

Я хочу пойти за ним, закрыв глаза на всё, что мне стало известно, — на ложь и правду, которые сталкиваются в моей голове.

Я разворачиваюсь и захожу обратно в похоронное бюро.

***

Прах моей матери наполняет урну, которую я прижимаю к коленям, пока тетя Мидж везет нас обратно домой.

— Она бы возненавидела каждую секунду этой церемонии, твоя мать. Никогда не любила внимание, — слезы всё еще тяжким грузом звучат в её голосе, кажется, она вот-вот снова сорвется.

— Я тоже никогда не любила внимание.

— Ты удивишься, как много у вас общего.

— Например?

— Пианино, для начала.

Я хмурюсь, глядя на латунную урну.

— Моя мать играла?

— Она пела, играла и танцевала, была умной и спортивной. Она была всем тем, чем не была я, и я годы потратила на борьбу с завистью.

— Поэтому ты продолжала впускать её? Поэтому не могла от неё отвернуться?

Глядя в лобовое стекло, она качает говолой.

— Когда любишь кого-то, трудно «разлюбить». Они совершают ошибки, делают вещи, которые ты ненавидишь, с которыми не согласна, вещи, которые сводят тебя с ума, но когда доходит до дела? Ты всё равно их любишь. Ты ничего не можешь с собой поделать. Полагаю, поэтому я никогда не понимала концепцию ада и дьявола. Мысль о том, что Бог или Иисус могут отвернуться от тех, кого так сильно любят, просто не укладывается у меня в голове. Даже если бы ты кого-то убила, Иса. Я была бы глубоко разочарована, но перестать любить тебя? Это невозможно.

Её слова проникают в самую душу, глубже, чем когда-либо прежде, и я невольно думаю о Люциане.