Мастер Соли и Костей (ЛП) - Лейк Кери - Страница 72

Я не знаю, когда во мне проснулась тяга к жесткому сексу, но происходящее вызывает в теле порочный восторг. Мысль о том, что я вызвала в нем эту потерю контроля, заставила желать меня до первобытной дикости, дает мне почти пугающую власть. Будто я держу поводья неукротимого зверя.

Будто это я здесь всё контролирую.

Это странно — то, как он заставляет меня это чувствовать, учитывая, насколько я маленькая и неопытная по сравнению с ним.

Я утыкаюсь лицом в подушку, тяжело дыша в ткань. Мысли уносят меня в прошлую ночь, когда его губы перекрыли мне кислород в момент оргазма. Как изысканно это было — эта жажда воздуха, напряжение мышц, неистовство тела в ожидании разрядки.

Темп нарастает. Он хрипит, вбиваясь в меня, и мощь его тела выбивает остатки воздуха из моих легких. Я концентрируюсь на его твердом члене, скользящем во мне, на том, как дрожит моя грудь при каждом толчке.

О Боже.

Разум велит мне повернуться и глотнуть воздуха, но я не могу. Я хочу чувствовать это жжение в груди, спазмы внизу живота и дрожь в мышцах, когда всё это взорвется внутри меня.

— Лицо в подушку, — голос Люциана звучит хрипло и натянуто. Его пальцы впиваются в мои запястья, держа меня в плену, пока он берет меня.

Мое тело мотает под ним, как тряпичную куклу, я бессильна перед его напором. Я сжимаю пальцы, отчаянно нуждаясь в воздухе, в разрядке, в том удовольствии, которое он во мне разбудил.

Уже почти.

Грудь вздымается в попытке поймать хоть глоток кислорода. Я кусаю простыню, слушая шлепки кожи и его низкое рычание, эхом разносящееся по комнате.

Долгие, натруженные стоны срываются с моих губ, гаснув в наволочке. Влажная ткань почти не пропускает воздух.

Мышцы сводит. Пальцы на ногах поджимаются. Руки дрожат в его хватке. Я на грани.

— Кончай для меня, Иса.

Глубокий тембр его голоса выбрасывает меня за край, в стратосферу, где перед глазами вспыхивают искры. Я кричу в подушку, пока наслаждение разрывает мое тело, а кружащий голову яд разливается по венам.

Я поворачиваю голову, жадно втягивая прохладный воздух. Его ладонь скользит под мое горло — запястья всё еще связаны другой его рукой — и он слегка сжимает шею, наваливаясь всем телом на мою спину и проходясь зубами по линии челюсти. Толчки замедляются, стон в его горле звучит долго и мучительно. Он отпускает мою шею и отстраняется. Когда прохладный воздух касается моей спины, ругательства Люциана отражаются от стен.

Пока он выталкивает из себя остатки оргазма, я лежу слабая и изнуренная, всё еще приходя в себя от этого нового, пугающего восторга.

— Тебе нравится нехватка воздуха, — он кладет голову мне на плечи и целует влажную кожу.

Я киваю, всё еще тяжело дыша. Мышцы превратились в желе.

— Кажется, я только что поняла, что это тоже мое новое любимое занятие.

— Мы с тобой отлично поладим, мой маленький ворон, — он прикусывает мою кожу и крепче обнимает, прижимая к себе и запирая под своим телом. — Как бы трагично это ни было.

ГЛАВА 46

Люциан

Четыре года назад…

Голоса доносятся эхом, словно издалека. Стерильные запахи впиваются в легкие. Я не могу понять, сплю я или бодрствую. Непрекращающийся писк в ушах становится громче, пока я наконец не открываю глаза. Белые стены, наполовину задернутая белая занавеска, и двое мужчин в белых халатах, нависших надо мной.

Я мертв?

Вспышка ослепительного света бьет в затылок, заставляя меня инстинктивно зажмуриться, и я снова чувствую пламя, пожирающее мою кожу.

Я дергаюсь, приходя в себя, но когда пытаюсь сесть, тело отказывается повиноваться.

— Расслабься, Люциан. Твое сердце стучит так, будто готово выпрыгнуть из груди в любую секунду. — голос мне незнаком, а всё это место кажется затянувшимся сном.

— Где я? Что это? — слова вылетают жесткими и отрывистыми сквозь боль в челюсти, которая пульсирует в самом ухе.

— Я доктор Тэмс, а это доктор Майер, — говорит он, указывая на приземистого, коренастого мужчину рядом. — Он эксперт в области реконструктивной хирургии.

— О ч-чем вы говорите?

— Вы были в коме около недели. За это время мы наложили несколько временных «заплаток» на ваше лицо и челюсть, но хотели дождаться стабильного состояния, прежде чем везти вас в операционную.

— Заплаток? Для чего? — в голове кружится туман, танцуя вокруг тупой боли, бьющей по пазухам.

— Вы попали в аварию и получили серьезные травмы, особенно пострадали челюсть, плечо, рука и бедро. Плечо приняло на себя основной удар, но у вас также множество переломов костей лица, ключицы и ребер. Была зафиксирована тяжелая травма головы. Кома была вызвана искусственно, чтобы уменьшить отек мозга. Мы установили дренаж, который, рад сообщить, удалось снять вчера днем, тогда же мы отключили вас от аппарата ИВЛ. С тех пор ваше состояние остается стабильным.

Мой разум прокручивает последнее, что я помню. Огни. Огонь. Рорк со своим плюшевым медведем.

— Мой сын. Где мой сын?

— Ваша мать сказала, что дома произошел несчастный случай? Именно поэтому вы вскочили на байк без шлема.

— Несчастный случай? — я произношу это вслух, и кинопленка в моей голове отматывается еще дальше. Рорк спит. Флакон от таблеток. Пульса нет. Моя грудь расширяется, паника расцветает за ребрами, пока я не начинаю задыхаться.

В комнате что-то истошно пищит.

— Эй, эй. Успокойся, Люциан.

Чья-то рука касается моего плеча. Я хочу сбросить её, но не могу. Ничто не шевелится. Я не чувствую ничего, кроме агонии, разрывающей меня на части.

— Он мертв.

— Мне жаль это слышать. Как бы трудно это ни было, мистер Блэкторн, лучшее, что вы можете сделать сейчас — это сосредоточиться на своем выздоровлении.

Слезы искажают его фигуру, пока я смотрю снизу вверх на этого человека, которого даже не знаю. Человека, который думает, что знает, как для меня будет лучше.

— А какой в этом смысл?

***

Прошло две недели после аварии. Две недели реабилитации. Слишком мало заботы о себе. Слишком много мыслей. Я тону в страданиях и чувстве вины из-за того, что подвел своего сына. Это преследует меня каждый раз, когда я смотрю в зеркало. Изуродованные остатки моего лица, настолько испещренные шрамами и металлическими пластинами, что я больше не чувствую себя человеком. Мое наказание за то, что был дерьмовым отцом. За то, что поставил себя на первое место, когда на нем должен был быть Рорк.

Его тело в конце концов вернули нам и похоронили в маленьком саркофаге в катакомбах. Это место, которое я не могу заставить себя посетить. Не сейчас.

— Это был несчастный случай. Всего лишь. Оплошность, — говорит мой отец, сидя в кресле напротив меня, Амелии и мэра Бойда. — В этом никто на самом деле не виноват.

При этих словах отца я отрываю взгляд от капель конденсата, стекающих по стакану с водой, на который я пялился последние двадцать минут.

— Он добрался до её гребаных таблеток. Как она может быть не виновата?

— Я повторяла тебе раз за разом, Люциан, — голос Амелии стал слабее, еще более хрупким, чем раньше. — Я бы никогда...

— Но ты это сделала. — моя челюсть остается неподвижной; в моем лице сейчас больше титана, чем в русской подводной лодке. — И теперь он мертв.

— И ты просто будешь наказывать, и наказывать, и наказывать меня бесконечно, — шепчет она.

— Ладно, ладно, — отец машет руками в воздухе, в его голосе сквозит раздражение. — Хватит этих детских препирательств. У нас есть куда более серьезная проблема — что сказать прессе. Они проходу нам не дают с тех пор, как Люциан устроил это цирковое представление на дороге.

— Представление? Посмотри на меня. Ты вообще можешь на меня смотреть? — я наклоняю голову, ловя его взгляд; резкая вспышка боли прошивает череп, когда я стискиваю зубы. — Это ведь то, чего ты от меня хотел, помнишь? Чтобы я стал отцом. Гребаным монстром, как и ты.