Анафема (ЛП) - Лейк Кери - Страница 6

Многочисленные угрозы Агаты отправить меня в монастырь, чтобы я набралась благочестия, практически предрешили мою судьбу.

Ни один из вариантов не был привлекательным, но из двух зол, с которыми я столкнулась, брак, по крайней мере, предложил бы жизнь за пределами клаустрофобного храма, где вынуждены были жить женщины из духовенства. Хуже того, будучи Красной вуалью, я оказалась бы во власти Сактона Крейна, самого старшего члена церкви, который, несомненно, сделал бы все возможное, чтобы превратить мою жизнь в сплошное испытание. Этот человек известен не только своими непреклонными ожиданиями и завуалированным женоненавистничеством, но и неортодоксальными наказаниями, которые включали в себя шлепки голым задом через колено.

Бумага скомкалась в моем сжатом кулаке, когда я позволила себе представить такое.

Я отказывалась подчиняться ему.

Да и вообще любому мужчине.

Хотя я почти не знала своего приемного отца и не питала к нему особой любви из-за его постоянного отсутствия, сам факт его существования не только служил буфером между мной и Агатой, но и защищал меня от необходимости когда-либо задумываться о жизни в Красной вуали.

Его смерть была трагедией во всех смыслах этого слова, и впервые в жизни я боялась того, что маячило на горизонте.

Чертовски хороший бардак ты оставил. И ради чего?

То, что я испытывала к отцу злобу, было неправильно, я знала это, но, черт побери, разве он хотя бы подумал о последствиях? О том , что он мог умереть, а его семья осталась бы страдать от гнева его любимой веры? Что нас с сестрой отдадут на попечение единственной в мире женщине, которая ненавидела нас больше, чем костные шпоры, о которых она постоянно стонала.

Мне хотелось кричать в пустоту. Вцепиться в судьбу обеими руками за то, что она влезла в нашу жизнь своими ядовитыми пальцами.

По мере того как я размышлял о возможных исходах, мрачный огонек скорби, кипевший в моей груди, разгорался и разгорался, подстегиваемый растущим гневом. Тихое пламя, которое разгоралось от растущей потребности освободиться. Эмоции, которые я вынуждена была скрывать, боясь показаться одержимой злом, как часто считали девушки, когда чувствовали слишком многое.

Ярость не желала утихать, когда мрачная картина укоренилась в моей реальности.

Будь ты проклята! закричала я.

Хотя кто-то, возможно, и был бы склонен винить отступников в убийстве отца, я так не считала. Я винила бога, который требовал крови. Почитаемого бога, который разрывал семьи и изгонял невинных. Невидимую сущность, которую боялись больше, чем тварь, обитающую в лесу. Тот, кому мой отец поклялся в своей безграничной преданности.

Я взглянула на письмо, на обратной стороне которого от обиды и злости написала: - Красный бог не существует. - Эти слова царапали мой череп каждый раз, когда я опускалась на колени, чтобы помолиться. Те же слова едва не срывались с моих губ при каждом ударе плетью, который я получала за какие-то непонятные проступки, совершенные против Него. Если бы я произнесла такую фразу, меня бы заклеймили как еретичку.

Ведьмой.

О, какой бы это был повод для разборок со всем проклятым приходом, ведь если бы кто-нибудь нашел письмо и то, что я написала, меня бы сослали в этот самый лес. Конечно, я могла бы сжечь его, и все следы моего богохульства исчезли бы. Но я жаждала бросить эти слова на ветер и увидеть, как они понесутся туда, откуда никто не отважится их забрать.

В глубины голодных деревьев, которые сожрут их целиком.

Я открыла рот для крика, умоляющего вырваться на свободу. Ярость и разочарование так сильно сковали мое сердце и легкие, что стало больно дышать. С открытым ртом я смотрела на письмо сквозь пелену слез, и мне удавалось лишь вздрагивать. Эмоции захлебывались в горле, как и много раз, когда я была вынуждена глотать их, сталкиваясь с насмешками, презрением и отказом. Я слишком рано усвоила, что девичий крик не вызывает ничего, кроме апатии.

К тому же, какое это имело значение сейчас? Отца больше не было. С этого дня наша жизнь уже никогда не будет прежней.

Не обращая внимания на мой взгляд, письмо выскользнуло из рук и полетело на другую сторону арки, где лежало на земле, странно барахтаясь, как рыба в грязи. Слова, написанные мной, дрожали на странице, то появляясь, то исчезая из виду при каждом дуновении ветерка. Пока пергамент не осел, и на месте моих слов не появилась новая фраза, написанная тем же торопливым почерком. Бог есть Смерть.

Я нахмурилась, мысленно прикидывая, не написала ли я это ненароком.

Но это не так.

Бог есть Смерть? Что это вообще значит?

Тревожные мурашки поползли по моей шее, когда я потянулась за письмом, осмеливаясь провести рукой по запретной арке. Мне нужно было увидеть эти слова вблизи, чтобы убедиться, что они мне не привиделись.

Я наклонилась, чтобы достать письмо, и горячая полоса боли пронзила мое предплечье. - Проклятье!

Подняв руку, я увидела, что рукав платья разорван до локтя, а из выемки по нижней части предплечья струйкой течет кровь. Коварный кусок кости, торчащий из арки, держал остатки разорванной ткани, подтверждая, что порезал меня, а с его заостренного кончика соскользнул маленький кусочек окровавленной кружевной ткани. Когда над шелестом деревьев поднялся шипящий звук, я сильнее нахмурилась, и увидела, как из кости потекли завитки белого дыма, а некогда красные капли крови запеклись до черноты.

Свет замерцал перед моими глазами, и весь лес покрылся полупрозрачным блеском. Я задохнулась от этого зрелища, мои глаза застыли на этой особенности, пытаясь понять, реально ли то, что я вижу. Я слышала истории о том, как мореплаватели натыкались на мерцающую стену за много миль от суши, которая изменяла их навигацию и заставляла плыть обратно, откуда они пришли. Но это были счастливчики. Других, как говорят, поглощали шквалы, долетавшие до неба, и их корабли больше никогда не видели.

Пока я перевязывала раненую руку, сильный порыв поднял письмо с земли, унося белоснежную бумагу все глубже и глубже в темные деревья. Порывистый ветер освободил мои волосы от черной розовой заколки и, словно призрачные кончики пальцев, растрепал длинные и непокорные пряди по моей коже, навевая ужасные мысли о том, что может случиться, если по капризной прихоти ветер отнесет эту бумагу в руки губернатора или Сактона Крейна.

А может, это был страх перед тем, что если это случится, то уже все равно.

Затем ветер утих так же быстро, как и поднялся, вокруг меня. В жуткой тишине, ласкавшей мои кости, я наблюдала, как письмо исчезает из виду.

Исчезло.

Заметив кровь, все еще сочащуюся из моего пореза, я повернулась к дому, чтобы промыть его.

Мое внимание привлек треск.

Как и прежде, я вглядывалась в туманный лес в поисках его источника.

Тишина. Спокойствие.

Ничего.

Слабый звук детского хихиканья призрачным эхом поднимался сквозь деревья. - Маэвит, - капризно прошептал голос, и от звука моего имени по коже пробежал холодок.

Я обвела взглядом тенистые стволы деревьев, вспомнив главное правило леса: никогда не откликаться на собственное имя.

- Бог есть Смерть, - произнесло оно, повторяя слова на бумаге.

Из арочного проема в мою сторону вырвался взрыв черноты, отбросивший меня назад.

Покрытая инеем земля врезалась мне в позвоночник, изгнав воздух из легких, и я перевернулась на бок, закашлявшись. В небе над головой пронеслась целая стая ворон, хлопая крыльями и издавая громкое карканье. Они промчались надо мной, словно их что-то спугнуло, и мое собственное сердце забилось в груди, а легкие с трудом набирали воздух.

Наконец суматоха улеглась, и, задыхаясь, я обернулась к арке. Осталась только одна птица, пронзенная в грудь острой костью, шипом из злобной слоновой кости, похожим на тот, что порезал мне руку. С трудом переводя дыхание, я смотрела, как беспомощная птица дергается и каркает, а ее кровь капает на бледно-белые камни, сложенные у подножия арки. В ее глазах появился блеск, привлекший мое внимание к чему-то необычному.