Вторая жизнь доктора Анны (СИ) - Гуда Хелен - Страница 9

– Антон… Антонио… – прошептала я, пытаясь разбудить его.

Игнар молча наблюдал за мной из своего угла, его глаза, полные горечи и отчаяния, были прикованы к лежащему мальчику.

– Говорил я главному, – вдруг заговорил он хриплым голосом, – говорил, что мальчонка хворает, помирает просто на глазах. Просил его, умолял, чтобы посмотрел его, полечил. А он что? Сплюнул в сердцах, да и отвернулся. "Не буду я, говорит, время тратить на сироту, на всякий сброд. Помрет – так туда ему и дорога. Не велика потеря". Вот тебе и милосердие…

Меня захлестнула волна ярости и отвращения. "Не велика потеря"? Да как он мог так сказать?! Да он же даже не удосужился его осмотреть. Врачи, больница, призвание… Где все это?! Где человечность, в конце концов?!

Но я быстро взяла себя в руки. Сейчас не время для гнева. Сейчас нужно спасать ребенка. Неважно, Антон это или Антонио, и совсем не важно, что фактически он мне никто. Важно только то, что он болен и нуждается в помощи.

– Я останусь с ним, – сказала я Игнару, поднимаясь на ноги и принимая твердое решение. – Буду ухаживать за ним всю ночь. Может, к утру ему станет лучше.

Кочегар молча кивнул, и в его глазах, казалось, мелькнула искра надежды.

Я огляделась в поисках каких-нибудь подручных средств. На столе, покрытом слоем угольной пыли, я нашла старую застиранную тряпку и миску с водой. Обмакнув тряпку в воду, я начала осторожно обтирать пылающее тело мальчика, стараясь хоть немного сбить жар. Он стонал, метался во сне, словно сражался с какими-то чудовищами, преследовавшими его в бреду. Я поила его водой из ложки, смачивая пересохшие, потрескавшиеся губы. Растирала его маленькие холодные ладошки и ступни, пытаясь согреть.

Всю ночь я не сомкнула глаз. Я сидела рядом с ним, не отрывая взгляда от его страдающего лица. Я боролась за его жизнь, как боролась бы за жизнь своего родного сына. Обтирала, поила, шептала ему утешительные слова, хотя и не знала, слышит ли он их. И молилась. Молилась всем известным и неизвестным богам, святым и грешникам, ангелам и демонам – всем, кто мог услышать мою мольбу. Я молилась, чтобы он выжил. Чтобы он не умер в этом сыром темном подвале, забытый и никому не нужный. В эту ночь он был моим сыном. И я не смела его потерять.

Утренний свет, проникая сквозь узкие щели подвальных окон, казался бессильным против вечной тьмы котельной. Копоть и сырость, казалось, впитались в стены, в каждый предмет, даже в самый воздух. Ночь прошла, а облегчения все не было. Антонио продолжал лежать без сознания, словно уснувший навеки. Его дыхание, и без того тяжелое, стало еще более прерывистым, каждой попыткой вдохнуть он словно надрывался. Маленькое тельце из последних сил сопротивлялось неумолимому ухудшению болезни, словно хрупкий росток, пробивающийся сквозь твердую землю. Я физически ощущала его борьбу, его стремление жить и не могла уйти. Оставить его сейчас – значило предать, выпустить его из рук в объятия смерти. Каждая секунда, проведенная рядом с ним, была попыткой перетянуть его обратно, в этот мир, полный боли, но и надежды.

Но обстоятельства плели свои коварные сети. Меня хватились бы, подняли бы на ноги весь госпиталь. Сестра Агнес не простила бы самовольного отсутствия, а расспросы лишь привлекли бы ненужное внимание к Антонио и его жалкому существованию в подвале. Я должна была вернуться в свою комнату, прежде чем мое исчезновение станет очевидным. Сердце разрывалось между долгом и состраданием, между страхом разоблачения и желанием спасти маленькую жизнь. Собрав остатки воли в кулак, я заставила себя подняться.

Осторожно, словно вор, стараясь не скрипнуть половицей, не разбудить Игнара, улегшегося у остывающей печи, я бесшумно выскользнула из котельной и по крутой винтовой лестнице поднялась в душные коридоры госпиталя. Каждый шаг отдавался в моей голове гулким эхом вины, словно злой упрек. Я кралась по коридору как преступница, боящаяся разоблачения, прижимаясь к стенам, словно надеясь слиться с ними, стать невидимой. Наконец добралась до своей комнаты и тихонько, со скрипом открыла дверь.

Эмили уже не спала, сидела на своей кровати и нервно теребила край одеяла. Увидев меня, она подскочила словно ужаленная.

– Анна. Хвала небесам! Где ты была всю ночь? Я места себе не находила. Я так волновалась, – запричитала девушка, а меня кольнул укол совести.

В ее голосе звучала искренняя тревога, смешанная с облегчением. Я знала, что могу ей доверять, делиться своими страхами и сомнениями. Она была единственным человеком в этом огромном госпитале, который видел во мне друга.

– Эмили… – прошептала я, обессиленно опускаясь на табурет, словно из меня выкачали всю энергию. – Я… я была в подвале… с мальчиком Антонио. Он очень болен.

И словно прорвало плотину, я рассказала ей все о том, как провела всю ночь в холодной сырой котельной, пытаясь облегчить его страдания. Я рассказала о равнодушии лекаря, об отчаянии Игнара, о собственном ужасе от беспомощности.

Эмили слушала, раскрыв рот от изумления, ее лицо становилось все более бледным и встревоженным. Когда я закончила, она молча подошла и крепко обняла меня, прижав к себе.

– Боже мой, Анна. Ты такая… смелая. Но это же безумие. Это очень опасно. Если кто-нибудь узнает, что ты там была, в котельной, да еще и ухаживала за мальчишкой… Никто не должен узнать, что ты там была. Слышишь? Никто!

– Я знаю, Эмили… Я понимаю, – вздохнула я, чувствуя себя загнанной в угол. – Поэтому я и прошу тебя: никому не говори. Это наш секрет, только наш. Обещай мне, Эмили, прошу тебя.

– Обещаю, – твердо ответила она, глядя мне прямо в глаза. – Клянусь, что никому не пророню ни слова. Я понимаю, чем это грозит тебе. Если сестра Агнес узнает… лучше даже не думать об этом. А мальчика… мальчика, конечно, очень жаль. Бедняжка…

Весь день я ходила как в тумане. Работа валилась из рук, мысли постоянно возвращались к Антонио, к его слабому дыханию, к его горячему лбу. Я чувствовала себя ужасно виноватой, что оставила его одного в этом проклятом подвале. Каждый раз, когда старшая сестра милосердия Агнес бросала на меня свой подозрительный взгляд, мое сердце сжималось от страха. Каждый час казался невыносимо долгим, каждая минута приближала меня к моменту, когда я смогу снова спуститься в подвал и проверить, жив ли Антон.

Наконец, когда солнце, словно провинившийся школьник, скрылось за горизонтом и багряные тени окутали госпиталь Святого Луки, я, не дожидаясь скудного ужина, украдкой покинула свою комнату и, словно вор, направилась к подвальной лестнице. Сердце бешено стучало в груди, отбивая панический ритм.

Спускаясь по скользким каменным ступеням, я шептала молитвы, обращаясь к Богу, к Деве Марии, к святым – ко всем, кто мог хоть как-то помочь мне. Я молилась о чуде, о внезапном исцелении, о любом знаке, который бы подтвердил, что все мои усилия не напрасны.

Но, увы… Реальность оказалась жестокой и неумолимой. Достигнув котельной, я увидела, что мальчику стало только хуже. Он по-прежнему лежал без сознания, его дыхание стало еще более слабым и поверхностным, словно ниточка, готовая оборваться в любой момент. Жар не спадал, кожа горела, а губы были также покрыты болезненными трещинами.

Увидев меня, Игнар, неподвижно сидевший у печи, только печально покачал головой, словно констатируя неизбежное. В его глазах, обычно суровых и непроницаемых, сейчас читалась глубокая вселенская скорбь.

– Ему не лучше, сестра… Все также мучается. Не знаю, сколько еще протянет… Ночь бы эту пережил, а то, может, и до утра не дотянет.

Отчаяние ледяными пальцами сдавило горло, лишая возможности дышать. Я опустилась на колени рядом с Антоном, прикоснулась к его горячей безжизненной руке, пытаясь уловить хоть малейший признак жизни. Но тщетно. Он умирал. Медленно, мучительно, прямо у меня на глазах. И я ничего не могла сделать.

Здесь, в этом проклятом подвале, вдали от нормальных врачей, от лекарств, он просто угаснет, как никем не замеченный цветок, сорванный с корнем и брошенный в грязь. Я не могла этого допустить! Я должна что-то предпринять, предпринять хоть что-то. Но что?